Группа не имеет ни силы, ни возможности замкнуть, запереть в какую-нибудь окончательную социальную или моральную формулу, в социальный или моральный догматизм, хотя бы исходящий от разума и науки, — то, что, по природе своей, является текучим, живым, движущимся в индивидууме, т.-е. чувства. Даже самая вера в господство разума, в основе своей, есть известное состояние чувства, есть стремление индивидуального темперамента. У высших умов, среди ученых, среди бескорыстных мыслителей, даже вера в науку обращается в некоторого рода аскетизм, в умственный стоицизм, полный благородства (Ницше: генеалогия морали). Но эту веру невозможно сделать всеобщей, так как она отвечает на очень специальную и весьма редкую форму чувства, а следовательно и ума.— Впрочем, есть и другой тип людей, верующих в господство разума и науки: у людей этого типа их вера обращается в грубый педантизм, если не в манию — поучать, судить, морализировать. Но не следует же забывать индивидуальный, интимный, неуловимый и непередаваемый характер эстетических и моральных истин! Для индивидуума здесь истинно то, что́ гармонирует или звучит в унисон с его собственной физиологией. И чем выше индивидуум, тем это сильнее. У таких индивидуумов потребность проявить, выразить, выделить свои особенности является законом их жизни.
Я не буду излагать подробно критики ницшеанцев, обращенной к другой способности нашей душевной жизни, а именно, к так называемой интуиции, т.-е. к образованию в душе непроизвольных, возникающих без всяких рассуждений, аксиом или положений, или влечений, напр. любви, ненависти, антипатий, отвращений, энтузиазма и т. п. Такие интуиции обращаются где-то в интимной глубине организма, недоступной — по мнению анти-эдукационистов — влиянию педагога. Поэтому, — говорят они, — умственное и моральное единство человечества есть детская мечта. Если бы эта мечта, — вопреки явной невозможности, осуществилась, — это было бы концом прекрасного разнообразия эстетического и морального, это было бы смертью культуры.
Руководителям групп, конечно, полезно, — говорят ницшеанцы, — установить приноровленность индивидуумов, во-первых, к социальным и моральным учениям, господствующим и считающимся выражением истины в данный момент, и, во-вторых, приноровленность еще другого рода, состоящую в последовательности самому себе, т.-е. своему прошлому. Против этой последовательности ницшеанство протестует особенно горячо.
Они указывают на то, что это требование последовательности есть опять-таки деспотизм группы: она хочет быть уверенной и обеспеченной в том, что индивидуум не поразит ее неожиданностью своих мыслей или поступков, т.-е. непоследовательностью своему прошлому. В свою очередь индивидуум трепещет от мысли, что его могут признать непоследовательным, и употребляет всевозможные усилия, чтобы не отступить от этого прошлого. То-есть, и тут он является рабом группы; его порабощает страх перед мнением группы. Против этого „предрассудка“, задолго до Ницше, уже говорил Эмерсон: „Наш дух последовательности, наше желание быть согласными с самими собою — это другой „террор“, удаляющий нас от доверия к самим себе. Это некоторого рода благоговение перед нашими собственными прошлыми словами и действиями, возникающее вследствие нашей веры в то, что глаза других не в состоянии определить орбиту нашей личности иным способом, кроме наблюдения наших прошлых действий. И мы боимся обмануть их ожидания. Но для чего вы обязываетесь постоянно поворачивать голову назад? Для чего тащите с собою тяжесть воспоминаний, помогающих избегать противоречия с тем, что́ вы говорили при таком-то или таком-то случае? Предположите, что вы противоречите себе. Ну, что́ же за беда? — Глупое упорство в одной и той же мысли есть мания маленьких умов, обожаемая маленькими людьми государства и церкви, маленькими философами и маленькими артистами. Великая душа не беспокоится об этом. Это ее так же мало занимает, как тень ее на стене. Говорите в сильных выражениях то, что вы думаете сегодня; и то же самое делайте завтра, хотя бы и могло случиться, что вы противоречите себе“.
Ницше выразил эту же мысль в другой форме, сказав, что необходимо быть „умом не-историческим“ (т.-е. не сковывать себя прошлым), если хочешь жить каждый час в свежем, новом воздухе и оживлять беспрестанно свежесть своих впечатлений от жизни“.
