Легко доказать, что ницшеанское отрицание общественности и коллективности есть смерть всякой свободы индивидуума, что оно ведет к распадению общества и его групп-молекул в отдельные атомы, в пыль, бессильную и потому легко подчиняемую каждым „сверх-человеком“, т.-е. узурпатором, или же каждой сплоченной общественной группой, которая не пойдет за этой проповедью.
И в то время, когда Европа имеет по соседству такие пробуждающиеся, сплоченные нации, как Япония, Китай, — подобная проповедь является величайшей ошибкой больных умов. И надо желать одного, чтобы она не была страшным знамением времени.
Повторяю: есть пределы личной свободы, необходимые для самой же личной свободы. Нужно поставить девизом морали и воспитания не отрицание общественных и групповых связей и обязанностей, а очистку этих связей и обязанностей от всего фиктивного, от лажного понятия об обществе, как о чем-то имеющем иные цели, кроме блага индивидуумов, входящих в общество. С этим ложным понятием об обществе и надо бороться повсюду, и в частности — в воспитании. И наша литература боролась с ним, начиная с Грибоедова, но ни ему, ни кому из других позднейших русских писателей, боровшихся за освобождение личности от гнета общественных предрассудков, не мог и вообразиться мыслитель, который, выходя из того же начала независимости личности, будет отрицать все даже самые благородные обязанности индивидуума перед требованиями общежития, если эти требования приходятся не по вкусу тому или другому Ивану Петровичу или Петру Ивановичу. Крайний индивидуализм Ницше — такая же нелепость, как и крайний коллективизм Фамусова, если этот последний заслуживает такого названия, имея более подходящее в слове „стадность“. Но этим последним словом Ницше обзывает всякое принесение людьми известной лепты на алтарь общественности. Однако вполне ясно, что если я живу не один, а с несколькими товарищами, я должен избрать какой-нибудь один из двух возможных выходов: или уходить из товарищества и не пользоваться от него ничем, или соблюдать те условия, которые установились между мною и ими ради наилучшей совместной жизни, помощи друг другу, развлечений, отдыха и т. п. Невозможно при этом, чтобы я не ограничивал своей свободы в тех пределах, в каких и они ограничивают для меня свою. Невозможно, чтобы я пользовался такой свободой, которая уничтожает их свободу. И наоборот, они не должны поступать так, чтобы нарушалась моя свобода, равная их свободе. Это так ясно и просто, что отрицание столь простых вещей можно объяснить только крайней полудетской реакцией нашей эпохи против рабства и стадности предыдущих эпох и остатков этих свойств в наше время. Как всякая реакция, так и эта перетягивает лук в обратную сторону, сверх возможности, необходимой в сфере разумных и правильных человеческих отношений, имеющих в виду благо самой же личности, ее развитие и ее наибольшую общественную свободу. Такие крайние проповедники индивидуализма забывают, что человек, разорвавший с обществом, слаб и ничтожен, как малый ребенок, какой бы силой (даже исключительной) он ни обладал, пока жил в обществе. Они забывают, что такому гордому человеку пришлось бы вести жизнь первобытного дикаря, не пользуясь ни одним из изобретений остальных людей, конечно, в том случае, если бы он желал быть последовательным до конца. И вот, он с первых же шагов потерял бы всякие признаки свободы, потому что стал бы рабом каждого куска пищи, каждой защиты себя от холода или дождя, которые теперь пришлось бы добывать одному без помощи товарищей. Это был бы новый Робинзон. Но быть Робинзоном приятно в сказке, где все благополучно. Да, впрочем, и там пришлось дать Робинзону — Пятницу.
Конечно, идеалом для индивидуума должно быть наиболее свободное проявление своей личности, наиболее соответствующие этой личности развитие и совершенствование. Но в том-то и дело, что крайний индивидуализм есть уничтожение всякого развития, всякой свободы, потому что и развитие, и свобода возможны только при соединении многих сил, при взаимном сотрудничестве для достижения общих целей. Хороша была бы свобода такого индивидуалиста, если бы он для получения какого-нибудь каменного ножа или топора должен был обтачивать его неделю, если не больше! А если он рассчитывает купить и нож, и топор у других людей, он уже входит с ними в известные условия обмена, т.-е. подчиняется требованиям общественного закона спроса и предложения.
Или он должен украсть и нож, и топор, и ружье. Но... в таком случае с ним поступят, как с вором, т.-е. запрут этого „сверх-человека“ в кутузку. Если же он сам захочет сделать себе нож и топор, то... пока сделает, умрет от голода, как раб природы и собственного желудка, покаравших его за его безумие.
