Далее: самый вопрос о том, что человек должен следовать не за голосом общества или группы, а только за голосом собственного примитивного „я“ (если мы даже отбросим полную практическую невозможность, полную абсурдность отыскания в себе этого примитивного „я“), — этот вопрос решен также разумом. Ведь это разум сказал индивидууму, что его подавляют интересы группы и что „я“ должно бороться с групповыми влияниями. Но для чего? Для того, чтобы торжествовала индивидуальность, оригинальность, и чтобы этим был спасен прогресс, развитие культуры, которые останавливаются без развития оригинальности и личного творчества.
Но если мы всмотримся немножко в эти положения, то легко заметим, что здесь, вместо интересов общества или группы (т.-е. все-таки чего-то живого и нам нужного, полезного), вводятся две отвлеченные идеи — прогресс и культура. To-есть, педагоги-ницшеанцы, желая освободить нас от рабства у группы, желают сделать нас рабами других идолов, которые больше нравятся им самим. To-есть, они входят сами в роль „эдукационистов“, т.-е. людей, стремящихся приноровить нас к своему собственному излюбленному идеалу. Одним словом, и эдукационизм, выгнанный в одну дверь, введен с почетом в другую!
Но при этом ницшеанский эдукационизм так увлечен своей борьбой за индивидуальность, что забывает вот что́: как ни был силен, особенно в некоторые периоды истории, — гнет общества или группы над индивидуумом, однако прогресс продолжался, оригинальные личности возникали, боролись за свою оригинальность — и человечество шло вперед. Наша эпоха не только не представляет худших условий для свободного развития индивидуальности, а наоборот, никогда еще не было таких общественных форм, такой терпимости к религиозным, философским и бытовым новшествам и оригинальностям, как в нашу эпоху. Пусть сравнят восточные деспотии или кастические государства, или средневековые цепи церковного догматизма, феодального крепостничества, цехового режима, монастырского аскетизма, когда гибли на кострах и в пытках сотни тысяч за одно мнение, противоречащее мнению группы, за одно слово, — когда за противоречие Галилея идеям Аристотеля можно было попасть на костеъ! Но для того, чтобы сравнить то время с нашей эпохой почти абсолютной свободы мысли и совести, нужно обратиться к истории, а „ницшеанство“, как мы видели, отвернулось от истории (когда это ему нужно, — и тут же обращается к ней, когда это тоже нужно!).
Итак, вся история доказывает нам, что индивидуальность боролась за себя в течение веков и мало-по-малу привела общественные формы и отношения между людьми до свободы личности почти абсолютной, если сравнить эту свободу с прежним рабством.
Но возможно ли и нужно ли доводить эту свободу индивидуума до полного отрицания общества и всяких наших обязанностей по отношению к нему, к своей группе, партии? А этого-то и хотят ницшеанцы. Между тем, у свободы есть свои пределы, и эти пределы лежат прежде всего в таком же праве на свободу у окружающих меня1. И вот, то первое, но необходимое ограничение, которое каждому приходится налагать на себя, если только он хочет оставаться в обществе, пользуясь теми благами, какие оно дает, благодаря сочетанию единичных сил для достижения общих групповых целей. В числе этих целей бывала не раз и цель расширения сферы деятельности и свободы для индивидуума, для его мысли, совести, духа, творчества — практического, политического, научно-философского и эстетического. И в периоды такой борьбы, от отдельных индивидуумов требовалось иногда приносить крупные жертвы даже жизнью. Но ведь это делается для настоящей, реальной свободы той же индивидуальности. А разве ницшеанство, требуя борьбы против всех условий общественности, ради неопределенного будущего прогресса (достигаемого и без этого в наше время), не требует жертвы? Разве полная разнузданность личности не грозит гибелью и ей самой, и тем лучшим формам общественности, которые уже создались тысячелетними усилиями индивидуумов, их жертвами, борьбой и страданиями! Ведь это новые формы общества, — чем они свободнее, тем более требуют не внешней, а внутренней силы, сдерживающей людей, т.-е. силы моральной прежде всего. Внешнее сдерживание, пытки, казни, костры, плахи именно потому и отступают все дальше и дальше вглубь истории, что на их место выступало постепенно внутреннее сдерживание, в развитии моральных привычек, голоса совести, общественных чувств — симпатии, самоотвержения, служения благу других (альтруизма).
Отсюда ясно, что ницшеанская педагогика есть, на самом деле, враг прогресса, свободы и правильного развития той эмансипации личности, которая совершалась в течение всей истории человечества — от тех времен, когда в племенах и родах не было даже слова и понятия „я“, а знали только слово „мы“ — и до наших дней.
