Впрочем, был один выход. Можно замести следы, отправиться в пароходство «Уайт стар» и купить билет до Лондона. Сказать, что уезжает по делам. Не обязательно даже первым классом. Никто не узнает. А потом, где-нибудь посреди Атлантики и под покровом ночи, тишком прыгнуть за борт. Не самый плохой конец. Без всяких неприятностей для окружающих.
С какой он простится жизнью? Был ли он счастлив? По-настоящему – нет. Любил ли свой дом? Не особенно. Вот «роллс-ройс» он любил, это точно. Но что он в нем любил? Его дороговизну, серебряный корпус, красные кожаные сиденья, восторг и зависть, которые тот вызывал? Нет. Двигатель. Вот что его возбуждало. Его работа, его красота. Он был бы не менее счастлив, будучи бедным механиком.
Человек, построивший этот «роллс-ройс», был везунчиком. Этот малый занимался любимым делом и превосходно справлялся.
«А сам я занимаюсь любимым делом? – спросил он себя. – Не скажи. Может быть, хорошо с ним справляюсь? В лучшем случае – посредственно». А сейчас он потерпел полный и окончательный крах. И что он чувствует? Стыд, унижение, возможно – нелюбовь. И сильный, очень сильный страх.
К тому моменту, когда Уильям вернулся на Уолл-стрит, новости уже подоспели. Люди Моргана пришли к выводу, что трест безнадежен. «Никербокер» лопнул. У других трестов, включая его собственный, выстраивались очереди. Люди изымали свои капиталы.
Партнеры уже решили, как быть в таком случае: выдавать деньги как можно медленнее. Процесс уже шел полным ходом, когда он появился в офисе. День, может быть, продержатся, но что потом? Уильям понятия не имел. Он понаблюдал за очередью. Она продвигалась медленно, но неотвратимо, как река. Даже Пирпонт Морган не в силах остановить реку.
Вечером, обедая дома, он бодро улыбался родным. Да, на Уолл-стрит возникла небольшая сумятица, признался он детям. Они услышат об этом и в газетах прочтут, но скоро все закончится.
– Основы рынка надежны, – заверил он всех. – Быть может, это отличное время, чтобы покупать.
На следующий день люди пришли на заре и встали у трестов лагерем в надежде получить деньги вперед остальных. Тем временем тресты искали наличность. Едва учреждения открылись, они отправились к брокерам, требуя вернуть долги. Когда Уильям вошел в свою брокерскую контору, ему доложили:
– Нам повезет, если выстоим день. Завтра нам конец.
Уильям покинул здание. Больше делать было нечего. Он скорбно уставился в небо. Оно было пасмурным и жутким. Желая побыть один, он повернулся, чтобы снова пройтись до Боулинг-Грин.
Но отошел совсем немного, когда с ним поравнялся клерк из треста. Он был сам не свой.
– Скорее! – крикнул он. – Сэр, помощь близка!
У президента Теодора Рузвельта были причины подозрительно относиться к Нью-Йорку. Десять лет назад он взял на себя труд реформировать его коррумпированную полицию. Он также оценил могучие промышленные империи, которые строил Дж. П. Морган, и увиденное ему не понравилось. Слишком большая экономическая мощь в немногих руках. Избранный губернатор штата Нью-Йорк, а в дальнейшем – вице-президент, после убийства президента Мак-Кинли он неожиданно, будучи в возрасте сорока двух лет, попал в Белый дом, откуда продолжил выступать против засилья Уолл-стрит. Правда, Рузвельт глубоко уважал самого Пирпонта Моргана.
А потому рано утром в среду случилось нечто исключительное. Правительство Соединенных Штатов вручило Пирпонту Моргану огромную сумму – двадцать пять миллионов долларов, поставив только одно условие: «Делайте, что сочтете нужным. Но только спасите нас».
И вот Юпитер, величайший из всех богов, начал метать свои молнии.
Оглядываясь на те дни, Уильям Мастер словно вспоминал большое сражение: периоды ожидания, минуты внезапного волнения и смятения, а также несколько неотступных картин, которые никогда не изгладятся из его памяти. Используя деньги правительства и получая еще более крупные частные дотации единственно силой своей личности, старый Пирпонт Морган взялся за дело. В среду он приступил к спасению трестов. На следующий день он спас брокерские конторы на Нью-Йоркской фондовой бирже. В пятницу, когда Европа начала изымать фонды, а с кредитами стало так туго, что Уолл-стрит парализовало, Морган лично явился в Расчетную палату и заставил ее выпустить собственные бумажные деньги, чтобы денежный поток не иссяк. Но истинный показатель его авторитета был явлен вечером, когда он пригласил к себе нью-йоркское духовенство и объявил: «В воскресенье у вас будет проповедь. Вот что нужно сказать».
У Моргана ушло две недели на спасение финансовой системы. По ходу дела, когда Нью-Йорк сообщил, что тоже рискует потерпеть крах, он выручил и его. В конце он зазвал крупнейших банкиров и трестовиков с Уолл-стрит в свою роскошную библиотеку, запер двери и отказался их выпустить, пока не сделают то, что нужно.
