И Чарли был счастлив. Он любил Виллидж с его домашней атмосферой, театрами, писателями и художниками. Он принимал от отца скромное жалованье и никогда не просил большего. Если мать хотела, он появлялся дома на светских приемах и очаровывал гостей, которые считали его остроумным весельчаком. Они приходили в восторг оттого, что он писал песни для издателей музыки на Тин-Пэн-Элли, и обещали прийти на его пьесу, когда она будет закончена. «Какая захватывающая жизнь у современной молодежи!» – говорили они.
Так он сошелся с Пичез. Его родители не были с ней знакомы, и мать осторожно изучала ее.
– Какое прелестное кольцо у вас, милочка, – сказала она наконец.
Пичез была в коротком платье и симпатичном манто с отделанным мехом воротником-шалькой, которое она расстегнула, когда села. Коротко подстриженные волосы скрывались под шляпкой-колоколом. На губах темно-красная помада. Пока официант ходил за напитками, она извлекла мундштук, вставила сигарету, глубоко затянулась и вежливо выдохнула дым поверх головы Роуз. Кольцо было изящным маленьким произведением искусства с парой гранатов в филигранной оправе из белого золота. Гранаты были в тон ее помады.
– Друг сделал, – сказала она. – Он высший класс.
Роуз не любила эмансипе. Она считала, что стрижка делает их похожими на юношей, а платья слишком коротки. Перед войной наряды а-ля девушки Гибсона, элегантные блузки и юбки изготовления таких фабрик, как «Трайангл», стали первыми ласточками нарождавшихся женских свобод. А с окончанием войны свобода приобрела реальные очертания: женщины получили право голосовать. Но для Роуз свобода означала ответственность, тогда как эмансипе считали себя вправе раскрепоститься и в вопросах морали. Они курили и танцевали чарльстон; многие, несомненно, предавались свободной любви. И они были всюду, куда ни глянь.
Ее не удивило то, что Чарли связался с эмансипе, но это стало очередным разочарованием.
– Откуда вы приехали? – спросила она у девушки. Простенький вопрос.
– Из Лондона. – Пичез, казалось, одолела смертельная скука. Чарльз почему-то находил это очень забавным. – А еще из Парижа. Потом из Вашингтона.
– Вам понравился Вашингтон? – холодно осведомилась Роуз.
– Тоска.
– А где вы познакомились с Чарли?
– В спикизи-баре. Он был в полуотрубе.
– Я был в стельку, – оскалился Чарли.
– Но я поняла, что он не козел, – любезно добавила Пичез.
– Я просто липучка для мух, – сказал Чарли.
– Вот и виси.
До чего же ненавидела Роуз этот молодежный жаргон! Все это, конечно, она уже слышала раньше. Они воображали, будто очень умные. Кроме того, ей пришло в голову, что Пичез, скорее всего, не бывала ни в Лондоне, ни в Париже, ни даже в Вашингтоне, а просто дала по-своему понять, что не желает отвечать на вопросы, которые ей не нравятся.
– Вы работаете в городе? – спросила Роуз.
– В музыкальном бизнесе.
Тут вмешался Уильям Мастер. Он любил бродвейские мюзиклы. Всего неделю назад побывал на премьере «Кокосовых орешков» Кауфмана с братьями Маркс в главных ролях. Он спросил у Пичез, видела ли она этот спектакль, и удостоился улыбки.
– Хороший, – признала она.
– Думаете, продержится?
– Да. А потом гастроли. У братьев Гершвин в этом месяце тоже премьера.
– Знаю. «Цыпочки». У нас есть места. Не хотите с Чарли присоединиться?
Это вызвало новую улыбку.
– Мы пойдем, – сказал Чарли и обратился к Пичез: – В прошлом году отец был на «Голубой рапсодии» и сказал, что лучше музыки не слыхивал.
– Здорово. – Она повернулась к Уильяму. – Выпью-ка я чуток.
– Любите выпить? – подала голос Роуз.
– Постоянно ходит с бухлом, – весело произнес Чарли.
Роуз глянула на крохотную сумочку Пичез. В ней поместятся только помада и пудреница. Пичез прыснула.
– Не там, – сказала она, встала и задрала короткий подол. Посередине бедра шла подвязка, а выше из-за чулка торчала серебряная фляжка. – Вот где!
Роуз уставилась на нее. Она заметила, что ее муж тоже глазеет и вовсе не осуждает.
– Что тут скажешь, милочка, я рада, что она под рукой.
Своими истинными чувствами Роуз поделилась только на обратном пути и твердо сказала Уильяму:
– Пора бы тебе занять Чарли каким-нибудь делом.
В начале июня следующего года Сальваторе взял Анджело на Кони-Айленд. Любой, кто бывал там полвека назад и видел только прибрежную деревушку, пришел бы в удивление от современности. Первой шла карусель, за ней – американские горки, дальше – варьете и парк развлечений. К концу XIX века число посетителей достигало за лето сотни тысяч человек. Теперь до Кони-Айленда можно было добраться подземкой.
День стоял теплый. Анджело пришел в восторг. Они проследовали по дощатому настилу мимо отеля «Брайтон-Бич» и дальше, по бульвару Ориентал. Угостились сливочным мороженым с фруктами и сиропом. Сальваторе всячески подстрекал Анджело присмотреться к хорошеньким купальщицам.
