Люди такого обаяния встречались в жизни Алексеева часто. Сцена отбирала их, как опытный конезаводчик отбирает породистых жеребят. Алексеев и сам мог обаять кого угодно, от модистки до градоначальника. Вершиной своих подвигов на этом поприще он считал победу над Анной Достоевской — Алексеев просил у вдовы писателя, женщины исключительных деловых качеств, разрешения на переработку для сцены бессмертной повести её покойного супруга «Село Степанчиково и его обитатели». После личной беседы, длившейся полтора часа, разрешение было получено, но пьесу запретила цензура. Тогда Алексеев сменил название пьесы с «Села Степанчиково…» на малопонятный заголовок «Фома. Картины прошлого в 3-х действиях», изменил фамилии и имена действующих лиц — и подписался в качестве автора, убрав малейшие упоминания о литераторе Достоевском. И что же цензура? Полный успех и безусловное разрешение пьесы к представлению. Вторая беседа с вдовой писателя вышла потруднее первой, но Алексеев справился и здесь. Когда ребром встал вопрос авторства, точнее, поддельной подписи, Алексеев заверил Анну Григорьевну, что сделал это во благо дела, «с несвойственным ему нахальством», и заявил, что согласится на постановку только если его фамилия не будет фигурировать на афишах ни в каком виде. Соглашаться на постановку вообще-то должна была вдова, но потрясённая таким благородством Анна Григорьевна не заметила подвоха и дала разрешение.
Опасаясь, что вдова может передумать, Алексеев письма к ней подписывал следующим образом:
— Просьба?
Сапожник кивнул.
Представляя себя вдовой Достоевского, а сапожника — «вашим покорнейшим слугой К. Алексеевым», Алексеев встал из-за стола:
— К вашим услугам, Ашот Каренович. Что от меня требуется?
— Самая малость, Константин Сергеевич. Не соблаговолите ли перекурить?
— С удовольствием. Надеюсь, дамы не возражают?
— Не здесь, — сапожник жестом остановил приживалок, уже раскрывших рты, чтобы огласить свой положительный вердикт. — На балконе.
— В квартире есть балкон?
— В нашей комнате, — пискнула дочь. –
И зарделась майской розой, сообразив, как звучат при сложившихся обстоятельствах слова «наша комната».
— Удобно ли? — предположил Алексеев. — Не знаю, как вы, господин Ваграмян, а я не вхожу к дамам без приглашения.
С самого начала он решил подыграть сапожнику, какой бы водевиль тот не выплясывал. Роль простака? Комичные положения? Внезапные повороты действия? Отлично, будем подбрасывать реплики.
— Я душевно извиняюсь, — вмешалась мамаша. — Курите на здоровье, балкон в вашем полном распоряжении!
Сапожник сделал жест, как если бы поднимал воротник:
— Оденьтесь потеплей. На улице метель.
— Надеюсь, вы составите мне компанию?
— Компанию?
Ашот задумался. Казалось, он разыгрывает сложную шахматную партию, и ему только что предложили спорный ход.
— Спасибо, не откажусь. Это не повредит делу, уверяю вас.
Балкон выходил во двор.
Метель, разыгравшаяся не на шутку, сюда не заглядывала, брезговала. Опершись о перила, Алексеев слушал, как она завывает, стучит в окна домов, гонит прочь запоздалых прохожих. Было в этом что-то театральное, невзаправдашнее. «Сцена на балконе, — подумал он. — Шекспир, “Ромео и Джульетта”. Два Ромео: мы с Ашотом. Две Джульетты-приживалки. Выгнать бы их из дома, пусть стоят под балконом, для пущей мизансцены. Ах нет, у Шекспира под балконом стоял Ромео…»
— Вас угостить?
Ашот спрятал нос в ворот тулупа. Партия в шахматы продолжалась, новый ход следовало обмозговать.
— Спасибо, не откажусь, — повторил он.
— Это не повредит делу?
— Ни в коей мере. Что вы курите?
— «Императорские», семидесятку. Сегодня купил у братьев Кальфа.
— Нет, «Императорских» не надо. Вы курѝте, я не буду.
— Есть «Ферезли», с собой привёз. Они легче.
— «Ферезли»? Вы и мёртвого уговорите.
«”Императорские” не годятся, — отметил Алексеев, поднося Ваграмяну спичку. — Годятся “Ферезли”. Курить надо на балконе, именно сейчас».
— На что гадаем? — спросил он, затянувшись. — На кого?
— Гадаем?
— Меня уже просветили. Детали, мелочи, нюансы. Сочетание пустяков. От перестановки слагаемых всё меняется. Раз, и будущее — открытая книга.
— О чём вы?
— Не надо, Ашот Каренович. Система Заикиной, я в курсе. Я одного не понимаю: вам-то зачем? Выгнали меня на мороз… Что хотите узнать? О ком? О себе, обо мне?
— Гадаем, значит.
Сапожник рассмеялся. Алексеева пронзило острое как нож подозрение: «Неужели я ошибся спектаклем? Подал не ту реплику, что прописана в тексте?» Смех Ваграмяна звучал грустно, но вовсе необидно.
— Ни о себе, Константин Сергеевич, ни о вас. О Волжско-Камском банке. Слыхали про ограбление?
— Да.
