Когда Ашот, с которым не спорят, овдовел и решил жениться во второй раз, он заговорил о собственной сапожной мастерской. Старший брат готов был выделить денег на обустройство, но для мастерской в доходном доме на Епархиальной улице — другой вариант Ашот категорически отверг — этого не хватало, даже если сложить вместе со сбережениями самого Ашота.
— Хорошо, кивнул сапожник. Тогда закрой хлебную на три дня.
— Убытки, — напомнил Багдасарян.
— Испеки для меня корзинку арагаца[39], — продолжал Ашот, будто не слышал про убытки. — Я разнесу лепёшки по городу, куда надо.
— Да, — вздохнул Багдасарян. — Всё сделаю, душа моя.
Лепёшки Ашот разнёс в самые неожиданные места. Одну забросил в открытое окно второго этажа Дворянского собрания, две сунул мальчишкам на Цыганском мосту; самую пышную скормил извозчичьей лошади близ Конного рынка. Раз, два, корзинка и опустела.
Спустя месяц после разговора братьев в город приехал Нишан Тер-Нишанианц — священник, высланный из Нахичевани за какие-то провинности. С ним явились взрослый сын Трдат и внучка Мириам, девица на выданье. Священник приобрел дом по улице Франковской, где и поселился с семейством. Багдасарянов пригласили на новоселье, Ашота в том числе, и сапожник имел долгий разговор с Трдатом Нишановичем. В итоге Трдат с благословения отца ссудил Ашоту недостающую сумму, и вскоре в новенькой мастерской застучали молотки.
Стук разнёсся до небес, и Бог снова оглянулся — теперь уже на щедрого Трдата Нишановича. Ещё вчера безработный, не имея протекции и рекомендательных писем, Трдат устроился в центральную почтово-телеграфную контору — чиновником IV разряда. В самом скором времени он получил III разряд, и болтали, что повышение не за горами. Параллельно с карьерой рос и ранг Тер-Нишанианца: коллежский секретарь, коллежский асессор…
Начальство обещало надворного советника.
Когда армянская община решила обратиться в городскую думу с прошением об отводе участка под постройку церкви, Трдат Нишанович сказал, что сперва он обратится к Ашоту.
— Не сейчас, предупредил Ашот. Сейчас холодно, вам откажут.
— В смысле, — не понял Тер-Нишанианц. — Что значит холодно? Май на дворе!
— Холодно, и всё, — отмахнулся сапожник. — Даже я не согрею.
Трдат сдвинул брови:
— Извини, дорогой. Мне не поверят. Я тебе и сам не больно-то верю.
Прошение было отправлено. У думы просили
Ду̀ши душами, а ходатайство отклонили. Городская дума не нашла возможности отвести для молитвенного дома просимый участок земли, ибо все окрестные участки были проданы местным жителям под застройку, а просимый предполагался под разбитие в нём сквера.
— Когда? — спросил Трдат сапожника. — Когда подавать новое прошение? Как скажешь, дорогой, так и сделаем. Твоё слово — золото.
Ашот улыбнулся:
— Когда потеплеет.
— Зимой, что ли?
— Не волнуйся, я предупрежу заранее.
— Где же нам проводить службы?
— Снимите дом в Инструментальном переулке.
— Дом?
— Третий номер. Тот, где фонарь не горит.
— При чём здесь фонарь?
— А при том, что как зажжётся, так и подавайте прошение.
— У вас, я гляжу, куда ни ткни, кругом пророки, — Алексеев налил себе водки. «На сегодня хватит, — решил он. — И так голова кру̀гом». — А врут, что нет пророка в своём отечестве! Как же нет? Актриса, сапожник, вы, уважаемая Анна Ивановна…
— Пророк?
Глаза мамаши поползли на лоб:
— Это Ашотик-то пророк?
— А кто же он, по-вашему? Сами признались: идут к Ашоту, как ходили к Заикиной, спрашивают. Он пророчит: что, где, когда…
— Он не пророчит, — младшая приживалка нервно комкала в пальцах салфетку. На щеках Анны Ивановны вспыхнули чахоточные пятна румянца. — Это я, неумеха, что вижу, то и говорю. Ашот Каренович не пророчит, он для людей старается…
— Цыц!
Мамаша гаркнула на дочь с такой горячностью, таким напором, какие вовсе не предполагались в сдобной, услужливой Неониле Прокофьевне.
— Я душевно извиняюсь, — она встала, чопорно сложила руки на животе. — Время позднее, все устали. Вы, Константин Сергеевич, идите спать. А мы с Аннушкой со стола приберем.
Встал и Алексеев:
