— Вы не должны падать, — продолжил Кантор на русском, — ударяться, рисковать собой, получать увечия, становиться жертвой нападения. Это исключено. Раз это происходит, это говорит о том, что с вами работают, погружают в холодный мир. Два взаимоисключающих процесса, понимаете? Это нарушает погружение убийцы, делает его скачкообразным…
— Кого? — хмыкнул Алексеев. — Убийцу?
— Процесс. Не придирайтесь к словам, мы не в театре. Скажите лучше, вам хорошо в квартире Заикиной?
Алексеев покачался на стуле. Увеличил амплитуду, рискуя грохнуться назад, разбить голову о верстак.
— Скачкообразно, — ответил он.
— В смысле?
— Большей частью хорошо. Но временами хочется бежать, куда глаза глядят. Когда я в городе, меня тянет то вернуться, то удрать подальше. Переехать в гостиницу, взять билет на поезд…
— Это они, — тоном прокурора, вынесшего смертный приговор боевой ячейке бомбистов, заявила Радченко. — Приживалки заикинские. Эта дурища Нила…
— Зачем ей? — усомнился Ашот. — Чтобы Нила пошла против воли Заикиной…
— Против воли живой не пошла бы, — объяснила Радченко. — Побоялась бы. А против воли посмертной… За квартиру переживает. Думает, выкинут их с дочкой на улицу. Заикина обещала, что обойдётся, а Нила не поверила. Отваживает Константина Сергеевича, вон гонит…
Дочку подсылала, чуть не брякнул Алексеев. Соблазняла. Его бросило в краску. Сказал бы, обвинил, а потом терзался, ел себя поедом. Недостойно мужчины заводить такие беседы при чужих людях.
Ашот забарабанил пальцами по конторке:
— То приваживает, как велела хозяйка, — ритм ускорялся, делался сложным, замысловатым. — То отваживает, чтобы забыл про квартиру, оставил ей с дочкой. А что, похоже! Нюансы путаются, наслаиваются… Константин Сергеевич, вам лучше уехать из города. С убийцей мы покончим без вас, а вам тут становится опасно. Сегодня в вас стреляли… Кто знает, что случится завтра? Мы, конечно, извиняемся…
— Душевно извиняемся, — подсказал Алексеев. — Нет уж, дудки! Никуда я не поеду.
— Но почему?
— Сыграть спектакль до последнего акта — и сбежать? Мебель я или нет, вы предлагаете мне бросить труппу перед финалом? Лаэрт выходит со шпагой, вино отравлено, а Гамлета и след простыл?! За кого вы меня принимаете, любезные?!
Он встал:
Встала и Радченко:
— Будь, Алексеев, здрав, как фабрикант!
Встал Кантор. Оказывается, он тоже помнил «Макбета»:
— Будь, Алексеев, здрав, как режиссёр!
Ашот, третья ведьма, стоял и так. «Макбета» он не читал, оглянулся на Радченко. Та шевельнула губами, и сапожник произнёс по подсказке суфлёрши:
— Будь, Алексеев, здрав, кумир в грядущем!
— Король, — поправил Алексеев. — Король в грядущем. Вы неверно расслышали, Ашот Каренович. А две первые реплики, дамы и господа, я и вовсе осуждаю. Хоть с точки зрения красоты слога, хоть с позиций актерского мастерства — потрясающе отвратительное впечатление. Нету среди вас Шекспиров, и мамонтов тоже нет. Я имею в виду Мамонтов Дальских…
Радченко налила себе ещё чаю:
— Верно Ашот расслышал. Как надо, так и расслышал.
— Если будут вопросы, — перебил её Кантор, сбивая картуз на затылок, — вы, Константин Сереевич, обращайтесь ко мне. Любовь Павловна и Ашот Каренович — люди занятые, им работать надо. Пролетариат, как сказал
— Бедный? — взорвался Алексеев. — Что вы мне голову морочите?!
— Духовно бедный, — объяснил Лёва. — Очень.
— Не верю!
— Я извиняюсь…
— Душевно!
— Я душевно извиняюсь! Чему же вы не верите, батюшка мой?
— И вы ещё спрашиваете?!
— Ой, я вся в недоумении! Вы прямо Фома Неверный…
— А вы — воскресший Иисус? Так я вам вложу персты в раны!
— Нельзя так, батюшка! Церковь осуждает…
— Ах, осуждает? Хорошо же, я вам на деле покажу…
Он ринулся по квартире. Приживалки следовали за ним, как собаки на сворке. В глазах Неонилы Прокофьевны плескался ужас, чистый как медицинский спирт. Взгляд Анны Ивановны сиял радостью. Так радуется приговорённый к смертной казни, когда ему велят идти на эшафот, и не надо больше ждать, мучиться, переживать одно повешенье за другим в воображении своём.
Их присутствие стимулировало Алексеева. Он чуял, что это необходимо — две женщины за спиной. Фобос и Деймос, страх и ужас, спутники воинственного Марса.
Кухня. Грязная посуда в мойке.
