Вместо того, чтобы сбежать, пользуясь моментом, в подворотню, бес сорвал с себя пенсне и швырнул… Нет, не в Мишу — в тёмный угол двора, где шевельнулась мелкая тень. Похоже, бес сам опешил от того, что сделал. Глядя в его лицо, закипающее изумлением, Клёст промедлил лишнюю секунду. Палец на спуске уже выбирал слабину крючка, когда сбоку, из темного угла, на Мишу с яростным о̀ром кинулся клубок шерсти — немытой, некрашеной, чёртовой! Клубок был в изобилии снабжён когтями и зубами. Он врезался в стрелка, заставив пошатнуться. Щёку рвануло резкой болью. Палец сам собой нажал на спуск. Грянул выстрел, в ответ жалобно зазвенело разбитое стекло.
Адская бестия рвала Мишу в клочья, исходя утробным дьявольским аллилуйя. Клёст едва не выронил «француза» в попытках оторвать от себя взбесившуюся тварь. Оторвал, отшвырнул, вскинул револьвер, ловя на мушку…
Кот!
Клёст поклялся бы на Библии: тот самый кот, что ободрал его в «Астраханской».
Выстрел!
Кот метнулся вглубь двора, растворился в тенях. В подворотне дробно топотали шаги удирающего беса. Щёку и запястье терзали, дёргали мелкие черти, рывками тянули из Миши жилы. Лицо залила горячая кровь — её сладковато-солёный вкус горел на губах. И всё же Клёст шагнул вслед за бесом: в револьвере оставалось ещё три патрона.
Не уйдёшь!
Справа, слева, выше, ниже по Епархиальной и Бассейной взвились заполошные пронзительные свистки. Они быстро приближались. Дворники? Фараоны? Клёст не стал выяснять. Зажав ладонью щёку, из которой продолжала хлестать кровь, он рванул прочь, в лабиринт ночных дворов.
Вихрем, прыгая через ступеньку, он взлетел на четвертый этаж. Схватил дверной молоток, отпустил без удара, сунул руку в карман за ключами, брякнул ими, вытащил руку без ключей. И новым вихрем, вдвое быстрее прежнего, горным козлом перескакивая через пролёты, хватаясь за перила, каждую секунду рискуя сломать шею, ссыпался обратно на второй этаж, где размещались мастерские.
Да, правда.
Из-за этой двери он слышал голоса.
На бегу не опознал говоривших, это случилось уже выше, перед квартирой Заикиной — и бросило Алексеева из зенита в крутое пикѐ. Вот и вывеска, прибитая гвоздями к дверной филёнке: «Ремонтъ и пошивъ обуви. Мастерская Ашота Ваграмяна».
Мастерская была не заперта. Чахлая цепочка — не чета заикинской входной цепи, на той хоть котов учёных води! — оторвалась с мясом, когда Алексеев пинком распахнул дверь. В свете керосиновой лампы, стоявшей на конторке — здесь, по всей видимости, принимались заказы — он увидел верстаки, сапожные болванки, ящики с дратвой и обрезками кожи, обувь, предназначенную для ремонта, и уже чиненую, ждущую прихода хозяев.
Вся троица нюансеров пила чай.
Несмотря на позднее время, они собрались здесь. Любовь Радченко, сидя на табурете, наливала себе из закопчённого медного чайника. Привалившись боком к стене, Лейба Кантор сосал кусок колотого сахара, смоченный в кипятке. Звучало так, словно Кантор был графом Дракулой, а сахар — несчастной Мѝной Меррей, жертвой вампира. Ашот Ваграмян устроился за конторкой, вертел в пальцах граненый стакан без подстаканника.
— Когда бы вам сойтись втроём? — ядовито произнёс Алексеев. Язык превратился в королевскую кобру, отрава так и капала. — В дождь, под молнию и гром?
И сам себе ответил:
— Как только отшумит резня, тех и других угомоня.
— То будет на исходе дня, — подвела итог Радченко, не чуждая театру. — Шекспир, «Макбет». Акт первый, сцена первая. Присаживайтесь, Константин Сергеевич, вот стул. Что-то случилось?
Алексеев пододвинул стул. Сел верхом, сложил ладони на спинке:
— Ничего особенного. В меня стреляли, а так всё в порядке.
Он еще никогда не видел, чтобы люди так бледнели. Не мастерская, а салон восковых фигур мадам Тюссо. Нюансеры смотрели на него, как цензорская комиссия — на спектакль одного актера, и актёр только что серьёзно дал маху. Начал богохульствовать, например, или оскорбил царствующую особу, или снял штаны и показал комиссарам голую задницу.
— Когда? — выдохнул Ашот.
— Где? — вмешался Кантор.
— Кто?!
За Радченко сегодня оставались финалы.
— Стрелок не представился, — кобра во рту Алексеева сцедила ещё не весь яд. — Я чудом остался цел. Если бы не кот… если бы не дворник… Господи! Вы только послушайте меня! Кот, дворник… Вы полагаете, я рехнулся?
— Нет.
Кантор положил обсосанный кусок сахара на блюдце:
— А я говорил вам, Любовь Павловна! Это падение на кладбище… Оно противоречило всей комбинации! Константин Сергеевич, вы же упали? Я видел, как вы упали! Вы чуть не напоролись на острия ограды…
— Упал, — подтвердил Алексеев. — Чуть не напоролся.
Растянутые связки в паху болели до сих пор. Не надо было столько ходить пешком…
