Фрау изо всех сил рванула сумку на себя, ручки с треском оборвались, и несчастная женщина грохнулась на мерзлую землю. Сумка с содержимым осталась в руках грабителя. Он захлопал ресницами; казалось, не ожидая такого поворота. Он поглядел на Фрау, на добычу, а затем пустился наутек.
– Стой! – завопила Фрау. – Держите его!..
Она с трудом поднялась и заковыляла следом. Но куда там! Несколько мгновений тощая фигура злоумышленника еще мелькала в глубине развалин, затем окончательно исчезла из виду.
Только захлопнув за собой дверь, Фрау смогла разрыдаться. Она не верила в произошедшее, пока кружила в руинах в тщетной надежде отыскать потерю, не верила, пока брела домой с нелепыми ручками от сумки, оставшимися в ее руках.
И лишь когда она вскарабкалась по темной, захламленной соседским скарбом парадной лестнице, вошла в квартиру и поняла, что осталась без денег, без еды и последней драгоценности, жалкой сережки, которую не продавала до последнего, потому что знала: эта маленькая золотая вещица сможет спасти от нужды в самую трудную минуту, только тогда Фрау окончательно осознала, что лишилась всего, и дала волю чувствам.
Она повалилась на стул в прихожей и залилась слезами. Она плакала громко, навзрыд, испытывая острое чувство обиды и несправедливости, которое редко испытывала до этого.
Одна, в пустой квартире. Никому не нужная. Ни семьи, ни родственников. Старая, никто из мужчин никогда больше не обернется вслед. Жизнь прошла.
Она вздрогнула и удивилась, когда дверь ее комнаты вдруг отворилась и на пороге возник человек в военной форме. Фрау совершенно позабыла, что в квартире живет постоялец. И не просто постоялец, а советский офицер. Враг. Человек, из-за которого, собственно, все плохое и произошло. Или из-за таких, как он.
И вот он стоял перед ней.
Она уставилась на Волгина немигающим взглядом. Неожиданно лицо ее исказила судорога.
– Что вы с нами сделали?! – крикнула она, задыхаясь от ненависти. – Зачем вы это сделали с нами? Это вы превратили нас в стадо! Мы были другими! Наши дети были другими! Я учила их доброму и хорошему. Я всю жизнь говорила им, что добро побеждает. Они были славными учениками, они любили литературу и музыку. Мы вместе читали Шиллера и Гете, слушали немецкие оперы. А теперь они стали зверьми, они забыли, что такое доброта и сострадание, они грабят прохожих на улице средь бела дня!..
– Я могу вам помочь? – спросил Волгин негромко.
– Нет! Вы не можете мне помочь! Никогда и ничем не сможете мне помочь. Вы не можете вернуть мне моего сына, – Фрау громко протяжно всхлипнула и вытерла глаза тыльной стороной руки. – Мой мальчик, он был самым лучшим на белом свете. Он поддерживал меня, когда умер муж и мы остались вдвоем. Он был добрым, сильным и честным. Он был красивым, высоким. Он всегда помогал женщине, если она несла тяжелую сумку, доводил ее до дверей, а не отнимал. Он был настоящим. Он был живым! А вы!.. Вы убили его в своем проклятом Сталинграде, и я даже не могу прийти к нему на могилу, я не могу оплакать его, я даже не знаю, похоронили ли его по-человечески или просто бросили в яму, как скотину!..
Волгин слушал, и лицо его менялось: меж бровей пролегла глубокая складка, уголки рта опустились.
– Я никогда не бывал в Сталинграде, – жестко сказал он. – Собирался поехать летом 1941-го, всей семьей. Но началась война. Хочу спросить: а что ваш сын делал в Сталинграде в 1943-м?
– Он защищал свою Родину!
– В моей стране? – Волгин подался вперед, губы его стали узкими, щеки – бледными. – Да если бы я столкнулся с вашим добрым и красивым сыном на фронте лицом к лицу, пристрелил бы его без разговоров!..
Фрау не сразу осознала услышанное, а когда до нее дошел смысл, кровь бросилась в лицо, глаза заблестели; казалось, она сейчас разорвет на части, растерзает мерзавца, который посмел произнести такие слова.
– Да будьте вы прокляты! – наконец произнесла Фрау, и голос ее стал похож на рык раненого животного. – Будь ты проклят! – завопила она что есть мочи и запустила в постояльца оборванными ручками от сумки.
Волгин захлопнул дверь с такой силой, что закачался светильник на потолке.
– Они еще и ненавидят нас за то, что сами натворили! – пробормотал он, пытаясь сдержать гнев.
Он широким тяжелым шагом приблизился к столу и стал перебирать письма и рисунки брата. Это был способ спрятать глаза.
Лена растерянно глядела на него. Она сидела у печки: заслонка была отворена, веселые отблески огня плясали на ее лице. Она только сейчас стала согреваться после холодной улицы, однако все равно чувствовала себя не в своей тарелке.
Появление хозяйки квартиры нарушило напряженную атмосферу, воцарившуюся в комнате, когда Волгин и Лена ввалились сюда с мороза.
Он уговорил ее заглянуть в дом, не гулять же в такой холод. Она засомневалась. Ей не хотелось оставаться с ним наедине. Неизвестно, что он мог подумать. Но Волгин убедил, что в квартире проживает строгая пожилая дама; можно будет просто выпить чайку с галетами и спокойно поговорить.
