Над головой зарокотало, Волгин увидел в вышине едва различимые огни. Они совершили большой круг, снижаясь, и вот уже прояснились очертания «Ли‑2», который вышел на глиссаду. Вскоре он тяжело шлепнулся на посадочную полосу, промчался по полю, оставляя за собой завихрившийся снежный столб, и наконец остановился.
– Успели, – удовлетворенно выдохнул шофер, который по-прежнему чувствовал себя виноватым и ждал услышать слова одобрения. Но Волгин ничего не сказал, он направился к самолету, винты которого крутились все медленнее.
Дверь отворилась, пилот спустил лесенку.
Первым на трап вышел пухлый лейтенант с румянцем во всю щеку, затем солдат охраны, и лишь затем из черного чрева самолета показалась высокая фигура в фуражке, запахнутая в шинель.
Волгин поймал себя на мысли, что все это неуловимо напоминает ему сцену в саду рейхсканцелярии – все тот же парад мертвецов. Только в тот раз фигуры виднелись в черноте могильного рва. И одно из них было обгоревшим телом фюрера.
Теперь же перед Волгиным возник один из любимцев Гитлера, которому тот, желая поддержать в трудную минуту, накануне главного поражения в его жизни, накануне Сталинграда, присвоил почетное звание фельдмаршала.
Паулюс остановился и огляделся по сторонам, прикрывая лицо от ветра шарфом. Гитлеровская пропаганда до последних дней не признавала факт, что Паулюс остался жив и сдался в плен Красной армии. Картина была почти мистической. Казалось, будто мертвец восстал из могилы.
Бывший фельдмаршал разглядывал аэродром Нюрнберга и выглядел неприятно удивленным тем, что его не встречают военным парадом. Сощуренные глаза его слезились на ветру.
Румянолицый лейтенант отдал Волгину честь. Волгин пожал ему руку.
– Как там Москва?
– Стоит, товарищ капитан, – радостно отрапортовал тот.
Волгин скользнул взглядом по младшему по званию. Лейтенант смотрел на капитана преданными глазами и явно завидовал ему: и тому, что капитан находится в гуще событий, в освобожденной Германии, и тому, что ходит по экзотическим улочкам европейского города, и тому, что имеет возможность лично участвовать в главном процессе века и лицезреть основных его участников, включая бонз гитлеровского рейха.
Все эти чувства румянолицего пухлого лейтенанта были понятны Волгину и одновременно чужды ему.
Он поймал себя на том, что готов поменяться с лейтенантом местами и этим же самолетом улететь домой – в Россию, в Москву. А лучше прямо в Ленинград. Пройтись вдоль замерзших каналов, постоять у пушкинского дома на Мойке, выйти на Дворцовую площадь, а через нее к Неве.
А еще он поймал себя на том, что хочет пуститься в это ностальгическое путешествие не один, а со спутницей. И опять он подумал о Лене, и вновь отогнал от себя эту мысль.
Тем временем Лена маялась у забора просыпающегося Дворца правосудия. Во дворе уже сновали клерки, к воротам подъезжали автомобили, сановные военные и гости процесса деловито проходили внутрь, демонстрируя охранникам пропуска.
Лена почувствовала на себе чей-то взгляд. Рыжеволосая девушка в пилотке, остановившись у ворот, беззастенчиво рассматривала ее. Рядом стоял неуклюжего вида парень с фотоаппаратом на груди и теребил рыжеволосую за локоть. Она отмахивалась и продолжала глядеть на Лену.
Лена поежилась и отвернулась. Внимание рыжеволосой было для нее неприятно и подозрительно. Лена и без того сейчас чувствовала себя не в своей тарелке. Хельмут запретил появляться вблизи Дворца правосудия, но сейчас у нее не было выбора. Она пыталась высмотреть среди толпы советских, но, как назло, мелькали только солдаты и офицеры в американской, английской или французской форме – никого из советских.
Лена растерянно огляделась по сторонам. За спиной хлопнула дверь автомобиля. Полковник Мигачев стремительно прошел сквозь ворота и направился к зданию. Лена увидела его лишь в тот момент, когда он, взбежав по ступеням, скрылся за тяжелыми дверьми.
От досады и отчаянья Лена едва не расплакалась. Теперь она понимала, что все потеряно.
«Ли‑2» закрутил винтами, разгоняя снег на каменных плитах.
– Счастливого пути, – кивнул Волгин румянолицему лейтенанту и отдал честь.
Паулюс в сопровождении конвоира неподвижно стоял у машины. Прямой, как гвоздь, и мрачный. Волгин распахнул переднюю дверь. Паулюс поднял на него уверенный выжидательный взгляд.
Волгин понял: бывший германский вояка ждет, чтобы советский офицер оказал ему должные почести, как младший старшему, и открыл заднюю дверь; понял это и охранник и потянулся было вперед.
– Отставить, – скомандовал Волгин.
Он уставился на фельдмаршала немигающим взглядом, и в этом взгляде тоже было ожидание – насмешливое и спокойное.
Так они стояли друг против друга, а охранник переводил испуганный взгляд с одного на другого.
Наконец Паулюс нахмурился, потянулся к дверной ручке и вполз в салон машины, переломив свое тело посередине, будто жук-богомол. Волгин проводил его взглядом, кивнул охраннику и уселся на переднее сиденье.
