(Когда Кейтель подошел к свидетельской стойке, Йодль, усевшись поудобнее, стал лихорадочно перелистывать свои записи. Дениц нервно постукивал пальцами по скамье.)
(Дёниц, Редер и Йодль вышли из состояния безучастного присутствия, в котором пребывали в течение практически всего процесса, включая и моменты упоминания на нем о творимых зверствах, выразив всем своим видом глубочайшую заинтересованность, периодически отвлекаясь лишь на то, чтобы ковырнуть в носу или носовым платком смахнуть со лба пот.)
Обеденный перерыв. За едой Йодль выглядел весьма взвинченным, однако предпочел не рассуждать на эту тему.
— Вас так взволновал факт, что начальник ОКВ стоит перед военным трибуналом и даст показания? — поинтересовался у него я.
— Именно это. И мысли о том, насколько далеко все зашло. Мы явно ничего подобного не заслужили.
— Если вы этого не заслужили, то теперь у вас, по крайней мере, есть возможность назвать миру истинного виновника, — ответил я.
Только это его и утешает, сообщил Йодль. Он уже и раньше говорил мне, что ничего так страстно не желает, как того, чтобы весь мир узнал всю правду без остатка о германском руководстве.
Дёниц ограничился весьма кратким комментарием:
— Он — человек, достойный уважения.
— Да, — вмешался Папен. — Человек, достойный уважения без головы на плечах. Но, несомненно, достойный уважения.
— Ну, ну, — саркастически продолжил Шахт. — Как человек он, возможно, и достоин уважения, а вот как
Геринг по-прежнему разыгрывал из себя персону номер один на этой скамье подсудимых.
— Я ведь уже говорил суду, что у него действительно не было никаких командных полномочий, но, наверное, нелишне будет и ему самому это повторить. Однако этому бедняге почти нечего сказать. И могу сказать, что почти понимаю, почему он может ляпнуть что-нибудь вроде: «Почему здесь нет Гитлера — он бы ответил на все вопросы?» Да и вообще, многие здесь — люди случайные. О Фриче я вообще до этого ничего не слышал. К чему было тащить сюда этого малютку Функа? Он же только выполнял мои приказы. Не сидеть здесь и Кальтенбруннеру, останься в живых Гиммлер.
— Но вы-то, надеюсь, на своем месте? — решил уточнить я.
— Разумеется, я бы счел за оскорбление, если бы меня обошли вниманием.
Утреннее заседание.
Кейтель продолжил давать показания, заявив о том, что вследствие неподготовленности операции он был против нападения на Польшу, что был поражен невмешательством Запада и что нападение на Францию вызывало у него серьезную озабоченность.
Во время перерыва, объявленного на утреннем заседании, мне сообщили, что Геринг заявил остальным обвиняемым о том, что, мол, Францию ничего не стоило сокрушить в течение двух недель, если бы был принят их с Гитлером план, предусматривавший нападение на Францию непосредственно после захвата польских территорий. Доктор Хорн поинтересовался, почему же такой план все же не был осуществлен. Геринг объяснил это лишь неблагоприятными метеоусловиями — именно они и обрекли люфтваффе на бездействие. Редер добавил, что в случае успеха зимнего наступления участь Англии была бы решена еще весной 1940 года. Геринг полагал, что в случае победы над Францией Англию можно было поставить на колени, имея в распоряжении всего 5 воздушно-десантных дивизий. В течение зимы Гитлер не раз заявлял ему, что, мол, выбор у Германии один — либо громить англичан на их собственной территории, либо дождаться, пока они не переберутся во Францию, и громить их уже там.
Обеденный перерыв. Когда Кейтель незадолго до обеденного перерыва вернулся на свое место на скамье подсудимых, к нему обратился Геринг:
— Я готов подтвердить факт того, что нападение на Францию готовилось безалаберно. Почему вы не предупредили меня, что будете говорить об этом? Я бы это подтвердил еще в своей защитительной речи.
— Понимаю, понимаю, — ответил Кейтель, от которого не мог уйти сарказм Геринга, хотя тот, приятельски похлопывая бывшего главу ОКВ по спине, наверняка выражал таким образом свое одобрение его поведением и показаниями. — Я просто изложил факты, все как было.
