Вот такое творилось у меня в голове. И когда Гиммлер вызвал меня к себе, я взялся исполнять это поручение, как нечто уже давно обдуманное и принятое мною — и не только я, но и каждый из нас. Я считал все это абсолютно верным, несмотря на этот приказ, от которого дрогнули даже самые закаленные из нас, и именно тогда этот жесткий приказ уничтожить тысячи людей (тогда я еще не знал, скольких придется уничтожить) хоть и нагнал на меня страху… тем не менее вполне соотносился с тем, что годами вдалбливалось в наши головы. Сама проблема — искоренение еврейства — была не в новинку, но то, что именно мне предстояло стать тем, кому придется искоренять его, поначалу страшило меня. Но когда я получил прямой и однозначный приказ, да еще с разъяснениями — тут уж мне ничего не оставалось, как только выполнять его.
— Таким образом, это и явилось предпосылкой к тому, что вы все же принимали к исполнению приказы о массовых убийствах?
— Да, когда я теперь думаю обо веем этом, тяжело и представить себе… Но тогда мне это никакой пропагандой не казалось, а чем-то таким, во что я обязан верить беспрекословно.
— Вы говорили, что принимали эту пропаганду, как церковную догму. Вы воспитывались в строгом религиозном духе?
— Да, я вырос в семье, которая строго следовала католическим традициям. Мой отец был самым настоящим ханжой, очень строгим и фанатичным. Я узнал, что когда на свет появилась моя младшая сестра, он дал торжественное обещание, что сделает из меня пастора; после этого он принял целибат. И все мое воспитание было подчинено одной идее — сделать из меня пастора. Меня без конца заставляли молиться и ходить в церковь; за малейшие провинности на меня налагали епитимьи — я должен был молиться в качестве наказания, например, если я был хотя бы чуточку невежлив со своими сестрами, да и за любую другую ерунду.
— Ваш отец бил вас?
— Нет, меня наказывали молитвами за попытки солгать, за то, что я дразнил сестру, словом, за каждую мелочь. Что меня превратило в такого упрямца и, вероятно, впоследствии оттолкнуло от людей, так это то, как он заставлял меня почувствовать, что своими провинностями я поступаю несправедливо по отношению к нему лично и что он, поскольку я куда ниже его по своим духовным качествам, несет ответственность перед Господом за мои грехи. Мне только и оставалось, что молиться ради искупления своих грехов. Отец был для меня чем-то вроде высшего существа, до которого мне ни за что не дотянуться. Вот я и замкнулся в себе — и никогда не мог никому открыться. Мне кажется, все дело в этом ханжеском воспитании, оно виновато в том, что я вырос замкнутым. И моя мать жила под постоянным давлением этого фанатичного благочестия.
Гесс описал мне, как с годами, становясь старше, все больше и больше отдалялся от религии, пока в 1922 году не порвал с церковью окончательно. А потом на смену религии пришла нацистская пропаганда.
Обеденный перерыв. Фриче инициировал дискуссию на тему пропаганды, цитируя кого-то, кто нарек пропаганду «первым шагом на пути в ад». Он утверждал, что Ширах так и не желал признать за Розенбергом роль духовного отца нацистской идеологии. Новый германский антисемитизм, по его мнению, лучше всех изложил некий Фрич, малоизвестный автор, в своей работе «Руководство но еврейскому вопросу».
— Да, верно, все так до тех пор, пока в том же самом издательстве не вышла книга «Еврей-космополит», которая и ознаменовала новый толчок для идеологии Движения, — заметил Ширах.
— А потом Розенберг заделался главным проповедником нацизма, — добавил Фриче. — Пропагандировать можно как угодно, — продолжал он. — Можно даже лгать при помощи правды, просто вырывая отдельные факты из цепочки взаимосвязей — вот тебе и кривда.
Затем Фриче перешел к анализу антисемитизма.
— Кроме традиционного антисемитизма, которому несколько сотен лет, нацистская пропаганда опиралась на немногочисленные факты еврейского национализма и случаи, когда евреи становились коммунистами. (Тем самым он намекнул, что его пропаганда носила умеренно-националистический характер и была направлена против интернационализма евреев.) Но фанатики типа Геббельса, Штрейхера и Розенберга превратили антисемитизм в исчадие, в злобную травлю евреев.
— Как Розенберг, где-то откопавший старую, как мир, фальшивку — «Протоколы сионских мудрецов», — заметил я.
— Да, где ложь на лжи. Я никогда не принимал эти «протоколы» всерьез.
В отсеке, где принимали пищу пожилые обвиняемые, Папен завел разговор об антисемитизме нацистской верхушки, направив острие критики против Розенберга и его языческой философии. Дениц не верил в то, что Розенберг мог оказывать мало-мальски значимое влияние на формирование нацистской идеологии, аргументируя это тем, что его «Миф» прочло менее одного процента морских офицеров.
