Человек, который может отдать приказ «топить без всякого предупреждения» торговые суда не только воюющих, но и нейтральных государств, «расстреливать людей, спасающихся на лодках», предпочитает тайную расправу в подвалах гестапо открытому судебному разбирательству — почему такой человек должен вдруг остановиться перед какой-то Гаагской конвенцией, запрещающей использование принудительного труда для производства оружия. И он не остановился! Обвинитель предъявляет текст одной речи (Дениц тоже любил, чтобы его стенографировали). Произнес ее гросс-адмирал 17 декабря 1943 года перед командующими соединениями военно-морских сил.
— Я стремлюсь иметь для военно-морского флота столько военных кораблей, сколько возможно для того, чтобы сражаться и наносить удары. Для меня не имеет значения, кто эти корабли строит.
Дениц отлично знал, кого заставляют работать на верфях. В 1944 году в меморандуме, адресованном Гитлеру, Кейтелю, Йодлю и Шпееру, гросс-адмирал писал: «Предлагаю усилить состав рабочих в доках пленными и заключенными концлагерей… особенно при строительстве подводных лодок».
Далее он похваляется террористическими мерами, предпринятыми по его указанию в целях подавления саботажа во французских доках, и заявляет, что «аналогичные меры следует принять в скандинавских странах».
А заканчивается меморандум так: «12 тысяч заключенных концлагерей должны быть использованы в доках в качестве дополнительной рабочей силы. Служба безопасности согласна с этим».
После оглашения таких документов подсудимый не смог уже утверждать, что обвинительное заключение «типичный американский юмор».
В юриспруденции давно сложилось понятие группового дела, т. е. дела, по которому под судом находится два или более подсудимых. Единственным основанием для такого объединения обвиняемых в одно производство может служить соучастие этих лиц в совершении преступлений.
Смысл позиции защиты Редера и Деница (хотя прямо об этом не заявлялось) состоял в том, что, мол, объединение дела гросс-адмиралов с делом Геринга, Риббентропа и других необоснованно. Еще куда ни шло, если бы их объединили с некоторыми американскими и английскими адмиралами. Об этом защита в свое время скажет, дайте только срок. Но Герингу и Риббентропу они никак не ровня.
Адвокаты, конечно, не могли не понимать, что по своему политическому калибру Дениц и Редер вполне подходят для масштабов Нюрнбергского процесса. Оба ведь занимали высокие посты, а один из них короткое время был даже главой государства.
Кстати, кратковременное пребывание в кресле фюрера особенно беспокоило Карла Деница. Его сосед Редер ушел с политической сцены вовремя и уберегся от таких милостей Гитлера, которые здесь, в Нюрнберге, причиняют так много неприятностей.
Впрочем, Дениц хочет думать, что всем присутствующим в зале суда ясно, почему это именно на него пал выбор, почему коченеющая рука диктатора вывела в завещании имя гросс-адмирала, а не кого-нибудь другого. Но на всякий случай он втолковывает доктору Келли, когда тот заходит к нему в камеру:
— Я стал преемником Гитлера потому, что все другие возможные кандидаты были либо мертвы, либо в опале. И я являлся единственным честным человеком…
Конечно, такое можно было сказать только в тиши тюремной камеры. Заявить то же самое в зале суда более чем рискованно. Соседи по скамье подсудимых совсем не склонны были признавать монополии Деница на «честность».
А зачем, собственно, Дениц так старался внушить своему собеседнику, что честность оказалась главным критерием, когда фюрер принимал решение о своем наместнике? Не подумал гросс-адмирал, насколько трудно будет понять, почему Гитлеру понадобилось подбирать на свое место человека, обремененного столь непопулярным в «третьей империи» качеством. Завещание-то Гитлера полностью оглашалось в зале суда, и Дениц имел возможность еще раз убедиться, что сходящий в могилу диктатор требовал от остающихся в живых продолжать делать то же самое, чего он требовал от них на протяжении двенадцати предшествовавших лет. В подобной ситуации преемник фюрера вовсе не нуждался в большей честности, чем сам фюрер. Но Келли ничего не спрашивал, ничего не сопоставлял. Он лишь записывал, и Дениц верил, что все это будет подано в задуманной доктором книге в той форме, в какой он излагает сам. Дениц не имел основания считать тюремного психиатра нелояльным человеком.
В течение всего процесса гросс-адмирал пытался создать впечатление, что он возмущается поведением других подсудимых. Ему не нравилось, что эти люди, действительно стоявшие у кормила власти, теперь стараются уйти в тень и, более того, бросить тень на него. Это свое возмущение он опять-таки высказывает не в зале суда (там всегда можно схлопотать нечто неожиданное от соседей), а в тюремной камере. Благо, на этот раз к нему «на огонек» зашел другой тюремный психиатр доктор Джильберт.
