Эймен: Не думаете ли вы, что было бы нелепо и неразумно предполагать, что факсимиле может воспроизводить подпись и одновременно слово „твой“ над подписью?
Кальтенбруннер: Это было бы нелепо, я это признаю, но я не говорил, что это непременно факсимиле. Я сказал, что это не моя подпись, что это или факсимиле или подпись кого-то другого…
Эймен: Хорошо, подсудимый, но теперь вы, по крайней мере, согласитесь, что эта подпись не была воспроизведена при помощи факсимиле?
Кальтенбруннер: Трудно представить себе факсимиле со словом — „твой“, это невозможно. Так что чиновник сам подделал эту подпись; все знали, что мы с Блашке на „ты“, поэтому он поставил там „твой“, раз уже он ставил мою подпись.
Эймен: Подсудимый! Разве не будет в равной степени абсурдом полагать, что какое-то лицо или ваш служащий, как вы его назвали, подписывая подобное письмо от вашего имени, попытается подделать вашу подпись?
Кальтенбруннер: Нет, господин обвинитель, но невозможно было на письме к обербургомистру Вены и человеку, с которым я был на „ты“, напечатать мою подпись на машинке; вдобавок письмо это было личного характера. Это было невозможно. Но если меня не было в Берлине, у него были только две возможности: либо напечатать на машинке, либо написать от руки, так, как будто это писал сам Кальтенбруннер.
Эймен: В действительности же, подсудимый, сейчас вы просто лжете относительно вашей подписи на этом письме так же, как вы лгали относительно всех вопросов, по которым вы давали показания. Разве это неправильно?
Кальтенбруннер: Господин обвинитель! Это обращение для меня сейчас не ново, но я должен заявить, что я в данном случае не буду говорить неправду, так как я хочу, чтобы в более важных вещах Трибунал мне доверял.
Эймен: Но я предполагаю, подсудимый, что если ваши показания совершенно противоречат показаниям других 20 или 30 свидетелей и огромному количеству документов, то маловероятен тот факт, чтобы вы говорили правду, а показания всех других свидетелей и все другие документы говорили бы неправду. Вы согласны с таким предположением?
Кальтенбруннер: Нет, с этим я не могу согласиться… Я предоставляю себя в распоряжение обвинения.
Эймен: Хорошо, подсудимый. Теперь перейдем к вопросу о Варшавском гетто. Вспоминаете ли вы доказательства, представленные Трибуналу, согласно которым 400 тысяч евреев были вначале согнаны в гетто, а затем войска СС замучили 56 тысяч, из которых более 14 тысяч были убиты. Припоминаете ли вы эти доказательства?
Кальтенбруннер: Я не помню в деталях этих доказательств, а то, что мне известно об этом, я уже сегодня рассказал.
Эймен: Было ли вам известно о том, что почти все из этих 400 тысяч евреев были истреблены в лагере смерти в Треблинке? Вы знали об этом?
Кальтенбруннер: Нет.
Эймен: Какое отношение вы имели к уничтожению евреев в Варшавском гетто?
Никакого, разумеется, как вы обычно отвечаете?
Кальтенбруннер: Я уже заявлял, что я не имел к этому никакого отношения.
Эймен: Я прошу, чтобы подсудимому предъявили документ ПС-3840, который я представляю за номером США-803.
(Документ предъявляется Кальтенбруннеру.)
Вы были знакомы с Карлом Калеске?
Кальтенбруннер: Нет, этого имени я не знаю.
Эймен: Сможете ли вы восстановить его фамилию в памяти, если я вам напомню, что он был адъютантом генерала Штропа?
Кальтенбруннер: Я не знаю адъютанта генерала Штропа. Я не знаю имени, которое вы мне сейчас назвали — Калеске.
Эймен: Перейдем к письменному показанию, данному им под присягой. Оно имеется у вас?
Кальтенбруннер: Да.
