Шоферу велели поторопиться. В Чамкорию отправлялись Елена и младшая дочь. Развигоров постарался, чтобы Диана не узнала о случившемся. Он сказал, что Александре нужно встретиться с Эриком перед отправкой на фронт. Это была правдивая ложь. Когда машина тронулась, Развигоров обхватил голову руками. Ему все осточертело. Сколько же можно! Дети доставляли ему теперь только одни заботы, и все больше и больше. А этот немец — как он втерся в их дом?! И где его только нашел Борис! Как случилось, что он принес им такую беду?! Собственно, в глубине души Развигоров ждал чего-либо подобного. Эта фальшивая немецкая бравада, эта бранническая демагогия, все эти глупые восторги кружили головы и уже остепенившимся людям, чего же ожидать от девчонки! Наверное, он пел ей эту песню о печальном солдате, о француженке Лили Марлен, о свиданиях под фонарем, а этой курице много ли надо… Сентиментальный слюнтяй… А кончилось постелью… И заботами всему семейству…
Александра сидела в большом кресле, она была не похожа на себя. Черные волосы спадали на глаза, бледные руки с пожелтевшими от табака пальцами лежали на темной коже подлокотников. Развигоров поднял голову и посмотрел на дочь долгим тяжелым взглядом. Он ощутил ком, застрявший в груди, — непрошеная жалость, о которой он и не подозревал, настигла его и заполнила собой все его существо. Он видел себя в каком-то водовороте, все кругом было страшно и незнакомо. Его куда-то со свистом несло во времени и пространстве, темный мрак сползал с гор и укутывал поля, но он должен бороться за себя и за своих детей. Развигоров подошел к дочери и положил ей руку на голову. Неожиданная ласка заставила Александру сжаться, как от внезапного удара. Она ожидала тяжелых, как молот, слов, брани, чего угодно, и вдруг — мягкая и теплая отцовская рука… Девушка схватила эту руку, прижалась к ней и зарыдала.
— Ничего страшного, — глухо сказал отец, — ничего, ничего… Хорошо, что доктор Балчев согласился…
Через две недели Константин Развигоров решил отвезти Александру в Чамкорию. Все обошлось без осложнений. Доктор Балчев хорошо сделал свое дело, и Развигоров не поскупился. Обеспечил ему три месяца спокойной жизни в провинции. Доктор как раз собрался поехать в деревню к родным — жизнь там дешевле. Ему, конечно, нашлось бы место в Чамкории или Самокове, но крестьяне превратились там в настоящих спекулянтов. Все сильно подорожало. Литр молока стоил восемьдесят левов, кило масла — от тысячи до тысячи трехсот… К тому же иностранцы со своими швейцарскими франками совсем обесценили лев.
Но самое главное, что вынуждало доктора забраться в глушь, — это стремление бежать подальше от сплетен, глубокомысленных рассуждений больших политиканов и государственных деятелей. А в Чамкории, по его сведениям, все бурлило, каждый считал себя докой по части советов. До чего эти советы доведут Болгарию?..
Прежде чем проститься с Константином Развигоровым, доктор долго считал полученные деньги. Таких гонораров он до сих пор, вероятно, не получал, потому что, помолчав немного и как-то сгорбившись, сказал, не глядя на клиента:
— Многовато, господин Развигоров…
— Ничего, ничего…
— Премного благодарен…
Константин Развигоров проводил его до дверей и вернулся. Это был последний осмотр Александры. Доктор заверял, что она уже может ехать в провинцию, следует только избегать перегрузок, хотя бы еще дней пятнадцать. Прежде чем тронуться в путь, Развигоров отнес в машину несколько одеял, они надели полушубки, повязались шарфами. В горах было холодно, снега навалило больше метра. Александра не смела взглянуть на отца. Оба молчали. Возле Панчарева она собралась с духом и спросила, уехал ли Эрик.
— На следующий же день, — сказал Развигоров. — В ящике я нашел это письмо. Тебе…
Александра взяла конверт, словно дотронулась до раскаленного утюга. Она сняла перчатку, и Развигоров увидел, как синие жилки на руке проглядывают сквозь бледную кожу. Она очень ослабла. Эта нелепая напасть могла нанести ей непоправимую травму. Если она выйдет когда-нибудь замуж и останется без детей, никогда не простит отцу того, что он подверг ее такому унижению. А может быть, наоборот: унижением это было для него, а для нее — болью и страхом…
