Генерал-майор в первый миг был ошеломлен такой дерзостью, но тут же пришел в себя и сквозь зубы процедил:
— Капитан Развигоров, считайте, что ваша просьба удовлетворена!
Сейчас капитан ехал к месту своего назначения. Приказ лежал в кармане вместе с пачкой папирос, и уязвленное честолюбие делало капитана мрачным и беспардонным. Утешало его только то, что Лукаш и Янчулев были смещены. Дома он ничего не сказал о переводе в часть. Боялся, что отец станет искать какие-нибудь пути к новому начальнику штаба, генералу Трифонову, а это подтвердило бы слова генерала Янчулева о карьеризме. Борис Развигоров покидал столицу со страхом и в то же время с некоторым облегчением. В последние месяцы он действительно работал спустя рукава. Вечера, проведенные за игрой в бридж, в веселой пьяной компании, сделали его ленивым и раздражительным. Кроме того, он проиграл в карты довольно большую сумму денег, и его, как должника, не оставляли в покое. Наверно, партнеры тоже приложили руку к тому, что у начальства сложилось такое отрицательное к нему отношение. Одним из партнеров был адъютант заместителя начальника штаба. Неудивительно, если и он подливал масла в огонь.
И все же, согласись отец на министерское кресло, они б не посмели к нему придираться. Сколько сыновей разных высокопоставленных лиц болтаются в штабе, и все им сходит с рук — за спиной у них сила. А отец пошел на поводу у своего уязвленного честолюбия. Если бы ему предложили стать регентом, он бы не отказался, но регентом так просто не станешь. Тут поддержки одной царицы мало. Сколько раз он, Борис, просил отца пригласить в гости генерала Михова, пока тот был министром, а сейчас и пригласит — Михов едва ли окажет ему такую честь. Старик, старик во всем виноват. Не думал о последствиях. Да и брат Михаил со своими страхами за будущее совсем сбил его с толку. Ну что такого случилось? Немцы отступают? Отступят, подготовятся и ударят снова. Это война, а не детская игра в сыщика и вора. В конце концов победят немцы. Вся Европа на них вкалывает. Промышленность стольких стран делает для них оружие. А разные ворчуны, вроде его брата, выдают себя за пророков и морочат голову наивным людям.
Борис Развигоров снова закурил. Дама вышла в коридор и остановилась у окна. Поручики сидели смирно и о чем-то шептались. Заметив, что капитан на них смотрит, замолчали. У Бориса не было желания говорить с ними, но надо узнать, сколько еще ехать до последней станции. А там ему предстоит самому позаботиться о транспорте. Его направили в новые земли[23]. О городе Кавале он слышал много, но ни разу там не был. Он снова взглянул на поручиков. Они показались ему совсем безликими, и он счел ниже своего достоинства вступать с ними в разговор. Он выпустил дым в их сторону и тяжело откинулся на сиденье. Последняя станция будет последней. Дальше все равно ничего не будет…
Он закрыл глаза. Начиналась новая жизнь, жизнь без элементарных удобств, без друзей и знакомых, без Евдокии — он называл ее Док, в этом уменьшительном имени она находила какую-то свою прелесть, для Бориса оно ассоциировалось с ее собачьей преданностью и его ответной ленивой снисходительностью к ней. Девушка была милая, симпатичная, неиспорченная. Борис присмотрел ее среди подруг своей младшей сестры Дианы. Та, конечно, ничего не подозревала об их отношениях. Маленькая Евдокия оказалась очень надежной возлюбленной, умела хранить тайну. Встречи происходили в его квартире, и никто не догадывался об их связи. Неискушенная девушка оказалась для своего возраста довольно безрассудной и страстной. Маленькая женщина, преждевременно созревшая для удовлетворений плотской любви, почти девочка, на честь которой Борис не постыдился посягнуть.
Началось это полгода назад, на дне рождения отца. Диана пригласила нескольких своих одноклассниц. И весь вечер Борис Развигоров чувствовал на себе взгляд двух огромных глаз, не скрывавших своего восхищения стройным, красивым офицером. Он позволил себе пригласить девушку на танец и всем своим телом ощутил ее желание. Что-то жаркое трепетало в его руках, обжигало ладони, наэлектризовывало его. От комплиментов, которые он отпускал ей во время танца, щеки ее еще гуще заливались румянцем. Он давно привык к женщинам, но сейчас переживал все вновь. От сестры он узнал, что она дочь известного человека, видного столичного архитектора и депутата, пользующегося репутацией лица, приближенного ко двору. Княгиня Евдокия была ей крестной матерью. Девушка носила свое имя с гордостью. Княгиня никогда не пропускала день рождения своей «маленькой приятельницы», как она ее называла. Приглашала гостить у себя, пробовала ее рисовать, доверяла ей даже секреты, которые были вовсе не для возраста Док.
