Замок в Фастове построен был тремя годами позже, а в те дни князь Януш обитал в поместье, с трех сторон огороженном невысоким валом и деревянным тыном, с захода же защитой ему был лишь крутой берег Унавы – чего, конечно, было, в обереженье от татарских набегов, весьма мало. Хозяйский дом был окружен четырьмя флигелями, один из коих выполнял роль кордегардии – в остальных же располагались всяческие службы. Как выяснилось утром, надворная хоругвь Его Милости князя Василия отаборилась в миле от княжеского двора, по берегу Каменки – но и без её казаков поместье было битком набито людьми. Именно поэтому, как я понимаю, ключник и отвёл мне для постоя светлицу дочери Януша, Элеоноры, тогда бывшей в отъезде вместе с матерью в Венгрии, у дальней родни в Унгваре.
Проснулся я от того, что в окошко заглянуло всходившее солнце – хотя была уж середина октября, но дни стояли на удивление солнечные; через стену был слышен разговор двух мужчин, но что именно говорилось – разобрать было мудрено, да к тому же не в моих привычках было подслушивать чужие речи. Встав, натянув сапоги и перепоясавшись кушаком, я подошел к двери – которая отчего-то легко отворилась, как видно, ключник ещё на рассвете открыл замок. Передо мной открылись княжеские покои – и за стоящим посреди залы столом я увидел Его Милость князя Василия, беседующего на равных с одетым в пропыленный кунтуш человеком, судя по алым шароварам и мягким рыжим ичигам – низовым казаком. И, лишь когда он обернулся – я признал в собеседнике князя запорожского полковника Кшиштофа Косинского. За год до этого запорожцы вместе с хоругвями Его Милости князя Острожского отбили набег татар у Умани, моя сотня была в том деле, посему я сразу узнал княжеского собеседника.
Его Милость с немалым изумлением спросил у меня, застывшего на пороге:
«Ты кто, казак? Как тут оказался?» Я, изумлённый не менее Его Милости, ответил, что десятский Острожской панцирной хоругви Славомир Веренич-Стаховский, прибыл ночью из Богуслава и привёз реляцию хорунжего Кучиньского относительно работ по замку. Князь Острожский протянул руку и коротко бросил «Давай». Я немного замешкался, доставая бумаги из сумы, и тут пан Кшиштоф, признав меня, радушно улыбнулся и бросил: «Здорово, десятский!» При этих словах Его Милость видимо побледнел, нервно сглотнул и спросил у своего собеседника: «Пане Кшисю, ты знаешь этого казака?» Косинский кивнул и подтвердил наше знакомство. Князь взял донесение пана Кучиньского, без всякого интереса его пробежал глазами, положил бумагу на стол и, оборотясь ко мне, спросил: «Пан Веренич, сколько с тобой людей?» Узнав, что всего один вестовой казак – кивнул и сказал: «Немедля седлайте коней, поедете с паном Косинским в Белую Церковь» – и, не дав мне времени даже на краткое согласие (каковое, меж нами говоря, мне ох как не хотелось давать!), добавил: «Не надо, чтобы вас видел хоть кто-нибудь из дворовой челяди. И уж тем паче – из надворной хоругви. Езжайте, пока дворня занята на кухне и на скотном дворе, а казаки чистят коней и моют их в Каменке». Помолчав, спросил: «Отец твой обозным каштеляном у Наливайки, как я помню?» Я подтвердил сие. Тогда Его Милость продолжил: «С отцом встретишься в иной раз, сейчас нет времени на семейные нежности, седлайте коней!».
Меня, признаться, изрядно изумила такая нетерпеливость князя Острожского – в иное время сибарита и щедрого господаря. Но раз надо – значит, надо. Я вышел из покоев на террасу, прошел в кордегардию, и, нос к носу встретившись с Янкой – велел ему, нимало не медля, седлать коней. Не прошло и четверти часа, как мы с моим вестовым, конно и оружно, стояли у ворот усадьбы – чем весьма удивили пана Кшиштофа, выехавшего из ворот изрядно погодя. Но у него было на то оправдание – за ним трое слуг тащили тяжёлые, судя по покрасневшим от напряжения лицам, переметные сумы, какие он велел нам приторочить к нашим сёдлам. Я взял одну из сум – и едва не упустил её, так неожиданно она отяготила мои руки. Судя по её тяжести, шелестистому переливу и утробному позвякиванию, сума была полна монетой – в совокупности, как я прикинул, весом не менее пуда. Если считать на талеры, то в каждой суме было никак не меньше семисот-восьмисот – наощупь шостаками, трояками и грошами. Если во всех сумах было сходное количество монеты – то мы втроём выехали из Фастова, почитай, с тремя тысячами коп грошей литовских, если считать по-старому, или с тремя с половиной тысячами злотых, если личить по баториевой стопе. Огромные деньги!
– Постойте, пане Славомиру, вы хотите сказать, что князь Острожский уплатил Кшиштофу Косинскому три с половиной тысячи злотых? Аккурат накануне его рокоша?
