– Его Милость князь Василий был не тем человеком, коего можно было принудить к отступлению силою ли, хитроумным замыслом или каким-либо иным способом. Да, его замысел с Косинским тогда провалился, соглашусь. И князь Януш принял решение сменить вероисповедание – обратившись в католичество; слаб духом оказался сын Василия и внук Константина, как ни скорбно это признавать. Ну а старый Острожский сделал совсем иной вывод из неудачи с рокошем Косинского…
– Но откуда вам это ведомо, пане Славомиру?
– А вот сейчас я вам об этом поведаю. – помолчав, покачал головой, вздохнул и продолжил: – В мае девяносто третьего года я был зван в княжеские покои в Остроге. Доселе с князем один на один виделся я лишь однажды, в приснопамятное утро в Фастове, о коем я вам уже рассказал. Я терялся в догадках, зачем понадобился Его Милости – но все вскоре разъяснилось.
Князь выказал своё довольство тем, что ни я, ни мой вестовой никому не поведали о тайной доставке казны в стан Косинского – на что я ответил, что иное было бы мудрено, да и попросту невозможно. Князь удовлетворённо кивнул, а затем, сев за стол и велев мне присесть напротив – сказал: «Вот что, пан Веренич. Вы доказали мне свою верность, стойкость и мужество. Я хочу поручить вам важную справу – от коей будет зависеть вся будущность Волыни, Подолии и всей Литовской Руси. Как вы, надеюсь, ведаете, ноне идут жаркие споры относительно унии меж ветвями церкви Христовой. Понятно, во имя чего сие. Магнаты и шляхетство коронное с вожделением глядят на земли православного нобилитета – поелику земли эти каждый год дают более двух миллионов злотых с продажи пшеницы. И уния – самый прямой способ принудить православную паству Руси Литовской к покорности польским епископам, а главное – польским магнатам. Православие на русских землях живёт более семи сотен лет, деды наших дедов молились по греческому обычаю, и предать их – будет предать себя. Уния, скажу вам прямо, пан Веренич – неизбежна, ибо на её стороне стоят и Его Милость король, и магнаты польские, и шляхетство, и католический клир. Нам с ними не совладать, да и нечем противоборствовать сей навале. Уния будет принята. А после этого начнется истребление нашей русской веры, и через два поколения всё шляхетство русское станет польским, а посполитые и духовенство наше будут отданы под власть польских епископов». Я молчал, словно громом поражённый, и единственно, что смог выдавить из себя – краткий вопрос: «Так что ж, мы предадим наши алтари и очаги?».
Его Милость покачал головой. «Нет, пан Веренич. Пусть иные предают свои могилы – я этого не сделаю. Сын мой Иван, наперекор моему слову, твердо решил принять католический обряд, и католическое же вероисповедание хотят принять многие магнаты русские, коих ранее народ посполитый знал, как надежду православия. Измена свила себе гнездо во многих замках и поместьях Руси Литовской, и множество знатных вельмож русских уже готовы сделаться поляками и католиками. Посполитых же наших, от роду бывших православными – хотят они ввергнуть в бесовское почитание папы, как наместника Бога на земле, чего от веку не было на Руси. В такое время живём, пане Славомиру…» Его Милость тяжело вздохнул и продолжил: «Мне уже не долго осталось, и на мой век хватит всего – и золота, и серебра, и каменьев драгоценных, и всего, чего ни пожелаю. Но душа моя неспокойна и тревожна. Душа моя мечется, не видя выхода – и задумал я дело важное, для коего нужны мне будут верные люди, такие, каким я мог бы доверить и душу свою, и жизнь. Вы, пан Веренич, шляхтич достойный, честь выше всякого дохода ставящий, умеющий хранить тайны и держать слово – на вас я могу рассчитывать. Ведь могу?» Что я мог на это ответить? Только утвердить князя в его мыслях. Его Милость продолжил: «Рокош Косинского показал нам, что король Жигимонт Ваза нам не опора – видит он в православии некую угрозу для Короны. Видит Бог, он ошибается, но сделать мы тут ничего не в силах. А это означает, что нам надлежит показать Его Милости королю, что сгибать клинок можно лишь до поры. В какой-то момент он либо резко выпрямится, калеча сгибающего, либо сломается – но мёртвые, как говорил князь Святослав, сраму не имут. Вы понимаете, о чём я говорю?» Разумеется, я понял князя Острожского. И ответил прямо, как надлежало говорить в такой ситуации: «Да, Ваша Милость. Я готов стать таким клинком».
Князь удовлетворенно кивнул. «Что ж, я этого ожидал. Благодарю тебя, пан Веренич. Сейчас ступай к себе, отдыхай. Когда настанет время тебе и многим иным православным стать клинком – я тебе о том поведаю». На этом наша беседа завершилась.
И очень скоро наступил этот заповетный час….
После этих слов пожилой шляхтич, глянув в окошко, добавил:
