– Пане Стасю, уже поздно, предлагаю отправится спать, а завтра, если погода продолжит нас огорчать – я поведаю вам свою историю далее. Продолжая Экклезиаста, можно сказать, что есть время беседовать, и есть время отдыхать от бесед. – После этих слов пан Веренич встал, поклонился своему собеседнику и, чуть хромая на правую ногу, отправился к своей горнице.
На следующий день пан Веренич-Стаховский, выйдя в общую. залу, обнаружил, что за столом, заблаговременно уставленным всякой утренней снедью – исходящим медовыми ароматами сбитнем, блинами с различными заедками, сладкими ватрушками, пирогами с рыбой, грушевым взваром и мочёными яблоками – уже сидел пан Станислав, нетерпеливо поёрзывая в предвкушении продолжения истории. Старый шляхтич, обозрев стол, удовлетворённо кивнул.
– Благодарствую, пане Стасю. Не ожидал. Сердечно благодарен за заботу, – а затем, глянув в окно, добавил печально¸– но, видать, нам у Янки ещё куковать и куковать, за окном – дикая непогодь. Желаете продолжить выслушивать мои байки? – старый шляхтич, усевшись за стол, налил себе сбитня.
– Единственно ради этого и встал в такую рань, в ином случае меня бы из-под тёплого одеяла было бы не вытащить, печка у Янки греет слабо.
– Зима впереди длинная, холода ещё будут, чего зря дрова жечь? Но, впрочем, продолжим. Вчера на чём я остановился?
– На мае девяносто третьего года.
Старый шляхтич кивнул.
– Да, вспомнил. Тридцать лет тому прошло, а всё, как вчера…. Иной раз не вспомнишь, чем обедал накануне, а те события – колом из памяти не вышибить…. Так вот, об унии. Тема деликатная, тонкая, и по сию пору – кровоточащая, аккурат год назад жертвой её пал архиепископ Полоцкий Иосафат Кунцевич – ну да вы человек здешний, знаете эту историю не понаслышке.
Межевой комиссар вздохнул.
– Рвение епископа Полоцкого в насаждении унии превзошло все мыслимые пределы, удивительно, что он дожил до такого почтенного возраста, народ православный в воеводствах литовских его истово ненавидел. Я. хоть и католик – такого прозелетизма не понимаю и принимать не желаю, пан Кунцевич в своих деяниях более напоминал Иуду, неж Петра, уж простите мне нечаянное богохульство. Нельзя в таком деле, как спасение души, принуждать людей к измене своей вере.
Пан Веренич кивнул.
– Господь ему судия, тщания его в установлении унии привели его в могилу, и нет никого на Литве, кто бы сказал о пане Кунцевиче доброе слово…. Но оставим его. Он теперь вне нашей милости или ненависти, тут дело в ином. Здесь, на Литве, уния собрала не столь обильную кровавую жатву, как в коронных воеводствах русских, но и у нас, в Польше, победила она не везде. Воеводства Волынское да Подольское, а более всего Львовское, ранее бывшее Русским, унию приняли, чем в немалой степени виной – переметнувшиеся на сторону Святого престола бывшие православные иерархи, а вот на Киевщине да Брацлавщине, не говоря уж о землях дальних украйн по левому берегу Днепра – уния и по сию пору – схизма и ересь, что в глазах клира, что и для паствы. Да и на Волыни, несмотря на смерть Его Милости князя Василия – православие держится непоколебимо, не глядя на все усилия униатов склонить посполитых на свою сторону.
Но вернемся в май девяносто третьего, когда всё это ещё только начиналось. Я тогда – впрочем, как и ноне – от дел церковных был далёк, но из разговоров товарищей моих, более умудрённых, знал, что Его Милость полагал унию возможной – но на равных. Как за двадцать пять лет до этого была подписана уния в Люблине – когда и Корона, и Княжество вошли в новосозданную Речь Посполитую на равных. Шляхетство православное сохранило свои права и уделы, король короновался также великим князем, Литва оставляла за собой казну и скарб¸ Корона даже монету единую не потребовала чеканить, лишь при Батории мы пришли к единой стопе, да и то, бывает, считаешь на литовскую копу, а не на злот. Его Милость так и полагал – уния будет лишь в деле подчинения православных приходов, православные иерархи будут отчёт держать перед Святым престолом, а не перед Константинополем, во всем остальном же полагаясь на себя.
Беда в том, что Его Милость всецело доверял тогда тем иерархам, кои впоследствии предадут веру православную – прежде всего, Ипатию Поцею, епископу владимирскому. Князь Василий полагал его, и некоторых иных епископов, своими единомышленниками – тогда как они помышляли об ином. Как вы, полагаю, пане Стасю, ведаете, унию замыслили львовский епископ Гедеон, епископ луцкий Кирилл, епископ турово-пинский Леонтий и епископ холмский Дионисий. Случилось ранее неслыханное – ВСЕ православные епископы Литовской Руси во главе с митрополитом Киевским Михаилом Рагозой решили изменить вере отцов! Оные иерархи обратились к польскому королю Жигимонту Вазе с посланием, в котором выразили желание подчиниться власти папы, как единого верховного пастыря и истинного наместника св. Петра, если король и папа утвердят артикулы, которые представят им епископы.
