– А никуда они не девались, отаборились в попрадском замке и послали нарочного в Кежмарк, к Лайошу Сечени – де, не рискуя напрасно, будут они ожидать вспомогательное казачье войско в Попраде. Да и вправду сказать, было их всего шестьдесят пять сабель, считая сотника – куда им против орды… Там мы их и встретили – когда двинулись на полдень. Так что от Попрада и до самого Комарома шли мы уверенно, цесарцы хорошо знали, какой путь безопасный, а где стоит свернуть в горы, от греха…. Красиво там, не передать словами! Как в сказке! Мадьяров в тех горах, прямо сказать, почитай, что и нет, народ всё больше нашего, славянского, корня, и говорят понятно – как будто никуда из Польши и не уезжали. Только уже в Комароме обыватели оказались мадьярской нации, и вот тут нам пришлось туго. Квартирмейстер определил нам для размещения гончарную слободу – мадьяры страсть, как много вина пьют, в каждом дворе погреб, а в нём – пяток бочек на полпипы вина каждая, так что нужда в посуде у них велика есть…. Я взялся было размещать казаков на постой – куда там! Не понимают мадьяры ни слова! Ни по-русски, ни по-польски, хоть ты их убей…. Хорошо, от цесарцев прибыли толмачи, разумеющие по-польски, по-немецки да по-мадьярски – с их помощью, хоть и с грехом пополам, смогли мы наши пять полков уладковать.
– И как вам показалось цесарское войско?
Пожилой шляхтич выпил сбитня, подумал – и ответил:
– Изрядным. Что и говорить, мы тогда впервые попали на настоящую войну – не такую, где сшибки конных ватаг в степи, а такую, где порох жгут возами, свинец льют пудами, а кровь – бочками… И скажу вам, пане Стасю – ох, и далеко нам до цесарского войска…. Во-первых, полки всё наёмные, опытные, видал я в строю мушкетёров седоусых вояк, лет двадцать проведших в боях и походах. Офицер в таком войске приказывает – не уговаривает. Второе – у каждого мушкетёра медный панцирь, стальной шлем, мушкет, шпага иль сабля, и каждый знает своё место в строю и свою задачу в бою. Пики у пикинёров – по пяти аршин! И они ими, как соломинками, играют. Кони у рейтар – здоровые, дюжие, в седельных кобурах – пистоли, и не фитильные, а с колесцовым замком, у рейтар – карабины, тяжёлые палаши да короткие пики. А уж про артиллерию и говорить нечего! Когда мы подошли к Эстергому – а было это после штурма Грана, в коем мы не участвовали, очищая от турецких разъездов полночный берег Дуная да тесня басурман к Ипелю – то напротив твердыни цесарцы за ночь выкопали ложементы, в кои затем установили осадные пушки. Так вот то были пушки, скажу я вам, пане Стасю! До крепости было никак не менее тысячи саженей, и стояла она на неприступной скале – так цесарские пушки мало, что добивали до стен – так ещё и наполовину их разрушили! Пудовыми ядрами да бомбами те пушки заряжались, и чтобы каждую обслужить – двадцать пушкарей в поте лица трудилось, не покладая рук. Но, правда, и результат был….
– Как-то слышал я в Люблине разговор, что эстергомскую крепость всё же не цесарцы, а казаки взяли…. То правда?
Пан Веренич усмехнулся.
– Говорят ещё, что за морем есть земля, в которой текут молочные реки в кисельных берегах…. Много чего говорят! – помолчав, продолжил: – Хоть крупица правды в том и есть. Тогда стоял август месяц, жара была – не приведи Господь, мы коней повседни в Дунае купали – приучали к реке. А им и в радость…. Мы тогда прибыли к цесарскому войску с Ипеля – где, почитай, месяц гоняли татарские да турецкие разъезды, не давали им на правый берег перейти в подмогу к гарнизону Грана. Вот, стало быть…. Но шибко долго отдыхать нам от каждодневных стычек цесарцы не дали – на седьмой день прибыл к нам в стан посыльный от генерала фон Мансфельда – с приглашением прибыть на военный совет командующему вспомогательным войском и командирам полков, сиречь – Наливайке и старшине нашей. Ну, нам собраться – что голому подпоясаться, через час мы были в шатре у командующего осадной армией. Хотя самой осады, отмечу, как таковой и не было, поелику мы стояли на левом берегу Дуная, турки же занимали эстергомскую цитадель на правом.
Генерал фон Мансфельд, надо сказать, сразу мне не понравился – был заносчив, надменен, да ещё, как оказалось, и войско наше ни в грош не ставил. Так и сказал, дескать, казаки годятся лишь для набегов на обозы, для грабежей и разбоя, мародёрство – их главное ремесло. Я всё уразумел, благо, толмач мне добросовестно всё перевёл. Мы смолчали – лишь Наливайко сухо спросил, какая будет у его войска задача на день штурма. Фон Мансфельд велел нам через три дни, на рассвете четвертого, переправится через Дунай в пяти верстах вверх по течению – с тем, чтобы, когда регулярное войско пойдёт на приступ – запереть турок в Эстергоме и не дать им уйти либо вдоль Дуная на Вышеград, либо через горы на Буду. Наливайко в ответ лишь молча кивнул и отправился к выходу, полковники, которым речь командующего никто не озаботился перевести – одев шапки, тоже молча вышли из генеральского шатра.
