– Охотно, пане Стасю. Как я вам уже рассказывал в самом начале моей байки, у Анны Ягеллонки, по словам Янины Лисовской, в молодости была мимолётная симпатия к князю Дмитрию Сангушко. Бог весть, во что бы сие могло вылиться, ежели б не Бона Сфорца. Королева-мать пресекла увлечение своей дочери – чем прервала назревающий было мезальянс. У Анны Ягеллонки, как вы знаете, не было детей – Жигимонт Ваза, правящий нами ныне, суть её племянник, сын Катажины Ягеллонки от брака с Юханом, королём шведским. Прожила она жизнь тяжкую, тревожную, и замужем побывала, правда, в летах уже почтенных – но счастья материнства так и не обрела, чем немало тяготилась. И вот она видит Северина Наливайко, сына Дмитрия Сангушко. А ведь это она, а не Гальшка Острожская, могла бы быть его матерью! Её Милость королева увидела в Наливайке своего нерождённого сына, и именно этому виной её слёзы. Нерождённого сына, пане Стасю…. И есть ещё одно доказательство этому моему предположению.
– Какое же, пане Славомиру?
– Мы пробыли в Варшаве ещё неделю – пока Войтек организовывал мне встречу с подскарбием коронным, пока пан Фирлей меня принимал – время и прошло. Да вы лучше меня ведаете, как это бывает при дворах…
Подскарбий мстиславский вздохнул тяжко.
– Ох, как ведаю, пане Славомиру, не приведи Господь….
– Так вот, пан Войтек, уже накануне нашего отъезда, пришёл к нам в постоялый двор Моисея из Аннополя – и рассказал мне удивительную историю. Де Анна Ягеллонка прямо на королевском балу потребовала у Его Милости короля не казнить Наливайку – покуда она жива. Как помрёт – пусть делает с пленником, что угодно, а до этого волос не должен с его головы упасть! И король вынужден был согласиться с сим требованием своей тётки…
Межевой комиссар изумлённо пробормотал:
– Да не может такого быть!
Пан Веренич развёл руками.
– Не смею спорить, но тем не менее – Анна Ягеллонка умерла за два дни до усекновения главы Иоанна Предтечи – и лишь после этого на рынке в Варшаве был четвертован Северин Наливайко. Хотя все его товарищи были повешены через три дни после доставки их в Варшаву… Северин же более полугода томился в узилище.
Благодарение Господу, я не видел его смерти – в отличие от гибели полковников наших, воистину жизнь положивших за други своя. И кои держались достойно до самого последнего мгновения – ни один из них не смалодушничал, не стал на колени, не просил помилования, хотя мог бы его обрести, король, по слухам, был готов одного из приговоренных оставить жить, по случаю праздника. Но никто из товарищей моих не унизился мольбами о сохранении жизни!
Ладно, пане Стасю, уже поздно, завтра, даст Бог, вы продолжите ваш путь на Москву – я же, грешный, двинусь в Смоленск, где есть у меня кой-какие дела. Отдыхайте, пане Стасю, спокойной вам ночи…
На следующее утро дождь окончательно затих, и в слюдяные окошки постоялого двора Янки Верещаки впервые за неделю заглянуло солнце. Выйдя в обеденную залу, межевой комиссар с удивлением обнаружил своего давешнего собеседника уже одетым, собравшимся в дорогу, неторопливо завтракающим блинами с каймаком да груздями в сметане.
– Пане Славомиру, вы уже в путь собрались, как я вижу?
– Так, пане Стасю, нонче вёдро, дороги подсохли, я велел Янке седлать моего гнедого, двинусь в Смоленск, в коем, как я вам вчера сказал, есть у меня небольшое дело.
Межевой комиссар обиженно произнёс:
– А как же Димитриада? Да и о Наливайковом рокоше вы мне не всё порассказали…
Пан Веренич развёл руками.
– Пане Стасю, пора уж и честь знать, три дни подряд вашими разносолами лакомлюсь, доволи уж. О Наливайке я вам всё, почитай, и поведал, а Димитриада…. Буде случится нам ещё как-нибудь встретиться – расскажу всё подробно, ничего не утаю!
– Да как же мы встретимся, когда?
Пожилой шляхтич улыбнулся.
– А сие как Бог даст! Но что-то мне подсказывает, пане Стасю, что непременно такое случится….
– Я хотел запытать вас, пане Славомиру – всё ли, что вы мне тут поведали, есть истинная правда? Поймите, для меня за эти три дни мир перевернулся и вывернулся наизнанку, всё оказалось не так, как я думал и знал, и люди оказались иными, и события свершились не так, и судьбы сложились иначе… Дети Наливайки – выросли ли, кем стали, где нонче их дом? Что делали вы в Константинополе, где, по вашим словам, приучились к сей заморской траве-никоциане да кофию? Видел я вашу саблю, отменной дамасской стали, такая не у всякого воеводы да князя есть – откуда у вас сей клинок? Позвольте себе остаться ещё на денёк, поговорить со мною вдоволь, мне ещё очень много у вас надо спросить!
Пан Веренич улыбнулся.
