На следующий день поезд наш, из одиннадцати конных – меня, двух моих вестовых, урядника Филиповича, и семерых его казаков – и трех повозок, из которых в карете ехала пани Елена Ружинская с детьми, а в двух телегах был нагружен семейных скарб – тронулся из дворца Его Милости на Коростень. Дорогу мы осилили за четыре дня, в Видене нас встретил пан Циолковский со своими сыновьями, передал нам все ключи, показал погреба, овины, сараи и прочие кладовые, и покинул нас, изрядно подустав – чего нельзя было сказать о сыновьях его, весьма дружественно встретивших дочерей Наливайкиных.
Сын же Северина, Григорий, вместе со мной и моими казаками отправился в Брагин. За три дня пути я рассказал ему во всех подробностях о рокоше нашем, о его отце, коего почитал за истинного рыцаря, настоящего казака и твердой веры мужа – что не преминул изложить Григорию; кроме разговоров, мы в пути поупражнялись в стрельбе, рубке лозы, разным аллюрам, и я сделал вывод, что хлопец у Наливайки вырос толковый. Четырнадцать лет – отличный возраст для научения столь полезным в жизни вещам, как стрельба, фехтование и вольтижировка! Заодно я дал ему несколько уроков татарского, турецкого и венгерского языка – в уверенности, что рано или поздно, но знания сии ему понадобятся…
В Брагине нас уже ждали – и приняли младшего Наливайку со всем уважением; по легенде, придуманной Его Милостью князем Василием, Григорий был сыном князя Полубинского от шляхтенки из Немирова; хоть и незаконнорожденный, но всё ж Гедеминович, из рода Ольгердовичей, так что можно было не боятся за сына предводителя нашего. На всякий случай я отвёл в сторонку пана Негоду, каштеляна поместья Вишневецких, и деликатно попросил относится к Григорию, как к своему сыну, в ином случае… Пан Негода не стал дослушивать продолжение и тотчас уверил меня в полном и безусловном уважении к юному князю, пусть и незаконнорожденному и в придачу немому.
Ну а далее была дорога на Варшаву – кою мы решили проделать по Литве, во избежание ненужных преград, каковые могли возникнуть по пути через русские воеводства Короны. Путь неблизкий, благо, что стоял июнь, было тепло, но не было такого страшного зноя, как при Лубнах – мы ехали бодро, всю дорогу проделав за двенадцать дней. Пане Стасю, ты мне не поверишь, но приехали мы в Варшаву аккурат в тот же день, в какой в королевскую тюрьму на Лазенках привезли Наливайку и его старшину!
Для меня самого это был нож острый, скажу вам, пане Стасю, по чести. Невыносимо было видеть – а нам довелось застать поезд с арестантами на берегу Вислы, прежде их въезда в варшавские стены – так вот, невыносимо было видеть полковников наших, закованных в железа, в клетках, везомых навроде диких зверей…. Один лишь Наливай, хоть и в железах, но избежал клетки – ехал, просто стоя на повозке.
Когда поезд с товарищами нашими по мосту через ров проехал в ворота меж двух башен крепостной стены – тотчас следом за ним двинулись и мы. У нас и в мыслях не было пытать освободить Наливайку и товарищей наших – сопровождали их мало что не хоругвь конницы и две сотни пехотинцев квартяного войска – единственно, чего мы хотели – так это в последний раз увидеть родные лица, мысленно попрощаться с товарищами нашими, с какими пройдено было столь много дорог и свершено столь много деяний….
И тут произошел казус, который я запомнил на всю жизнь – и о коем вам поведаю.
Когда поезд с предводителями мятежа поравнялся с королевским дворцом на Лазенках – на балкон вышла Анна Ягеллонка. Наливайко – а повозка с ним как раз проезжала мимо того балкона – что-то негромко сказал своему возчику – и тот послушно остановился. Пан Северин поклонился вдове Стефана Батория – и она наклонила голову ему в ответ. Мы остолбенели, изумлённые свыше всякой меры – и такие же чувства, очевидно, испытали конвойные, также замершие в недоумении. Королева помахала Наливайке веером, он в ответ ещё раз поклонился ей – после чего Анна Ягеллонка, смахнув слезы, покинула балкон, а Наливайко велел возчику трогать.
Сцену сию наблюдало не менее трех сотен человек – но лишь один из них понял суть происшедшего. И этим человеком был я, пане Стасю! – не без гордости закончил свою речь пожилой шляхтич.
– Пане Славомиру, раз вы всё так отменно поняли – поясните мне, невежде, что произошло у того балкона? Отчего королева разрыдалась?
