И странно, только теперь до меня дошло, как тщательно и загодя Инга подготавливала наш побег. Я снова вспомнил, как целеустремлённо она вела нас, и что у нее была с собой карта местности. Неужто она уже знала о летнем посёлке на озере Сторуттерн и о том, что в это время года там никого не бывает? Она позаботилась о провианте, что в условиях нашего детдома само по себе было блестящим достижением, и умело растянула его на всё время нашего долгого странствия по лесу. Она настояла на том, чтобы мы обходили стороной селения и избегали встреч с людьми, и устояла против соблазна проехать часть пути на автобусе: видимо, ей было ясно, что всех водителей автобусов в этих окрестностях будут спрашивать о нас с фотографиями в руках.
— Но почему? — спросил Кольстрём. — Ради чего вы всё это взвалили на себя, скажите?
Я посмотрел на него, на этот сморщенный огрызок того великана, который некогда вываливал передо мной на пол ведро с отбросами, давал ложку в руки и орал: «Жри!» И я вспомнил дощатую дверь в глубине хлева, вспомнил толстого Оле, который с ухмылкой стоял на шухере перед этой дверью, из-за которой доносились крики.
— Девочек насиловали. Кое-кто из старших мальчишек, — сказал я. — А вы на это просто закрывали глаза.
— Ах, это… — Он ещё ниже поник на своём стуле и начал сдвигать пальцами крошки по столу. — С этим я никогда не мог управиться, с агрессивностью, которая проявлялась в некоторых мальчиках. Ещё в собственном детстве не мог. Меня часто били старшие, поверь мне, очень часто. И позднее я всегда считал, что это вопрос воспитания. Но чего я только не перепробовал… — Он вздохнул. — Недавно открыли, что это болезнь. Воспитательные меры вообще не помогают, надо лечить медикаментозно. Один швейцарский исследовательский институт вот уже несколько месяцев проводит у нас исследования. Всё пока что в ранней стадии, но если этот метод заработает, Кроксберг, несомненно, войдёт в историю, станет знаменитым, как, например, Заммерхилл или Монтессори. Но мне от этой славы уже ничего не перепадёт, я в будущем году выхожу на пенсию…
Я только поднял брови. Для меня не было ничего удивительного в том, что он принимал за чистую монету
— Вот такой итог: вся моя жизнь была ошибкой, — сказал он скорбным тоном человека, посыпающего голову пеплом. — Вынужден признать. Я не умею обращаться с детьми и никогда не умел. В молодости я совершил одну ужасную ошибку: написал книгу о воспитании, полную заносчивых глупостей. И когда члены общества, которое основало этот детский дом, предложили мне стать его директором, потому что они были в восторге от моей книги, я не смог отказаться, и это была моя вторая ошибка. Я самонадеянно считал, что покажу всему миру, как это надо делать правильно. Честно, я так думал. Боже, я был так молод и глуп! Настоящей жизни вообще не видел! И вдруг очутился в этой глуши, с сотней детей, которые мне каждый день заново доказывали, что я ничего не понимаю…
Зазвонил телефон, и ему пришлось прозвонить ещё дважды, прежде чем я понял, что он звонит у меня в кармане. Неужто я действительно был так неосторожен, что оставил его включённым? Так и оказалось. Я достал его и ответил.
Это был Димитрий.
— Ты сидишь? — спросил он.
— Да, — ответил я.
— Я обнаружил телефон Кристины. Ты не поверишь: он всё ещё работает. Раз в несколько дней он включается, но только на одну-две минуты. В последний раз включался вчера вечером в 17 часов 13 минут.
Я вскочил.
— И
— Это не по телефону, — ответил Димитрий. — Просто приезжай.
И в ту же секунду отключился.
Этот Димитрий с его телефонной паранойей! Чертыхаясь, я набрал его номер, но он больше не снимал трубку, сколько я ни звонил.
Кольстрём был начисто забыт. Я просто встал и пошёл и ещё на ходу позвонил Гансу-Улофу.
— Ты где? Можешь говорить? У меня новости, и это неотложно.
— Я на совещании, погоди… — Шорох, гулкие шаги, захлопнулась дверь. — О'кей, говори.
— Что это было за совещание?
— Ничего особенного. Последняя болтовня перед нобелевскими торжествами.
— Понял. — Я выудил из кармана ключ от машины. — Слушай. Мне только что звонил Димитрий. Ну, ты помнишь, тот русский компьютерный гений. Он действительно обнаружил мобильный телефон Кристины, и, как оказалось, он всё ещё работает.
Он начал хватать ртом воздух.
— Значит, вы можете его запеленговать?
— Да, что-то вроде того. — Я открыл машину свободной рукой, но остался снаружи. Голос Ганса-Улофа звучал как-то тоненько и слишком электронно; вполне могло быть, что внутри машины вообще не будет приёма. — Но самое глупое то, что Димитрий чистый параноик, когда дело доходит до разговоров по телефону. Или у него есть какие-то другие основания, но в любом случае он не хочет говорить по телефону ничего конкретного. Я должен к нему приехать. Я пытался перезвонить ему, но он не берёт трубку.
— И что это значит?
