Ещё я быстро вывел из строя датчик на двери на лестничную клетку и затем снова поехал вниз. Мате, когда я вернулся, сидел за столом, накрытым клеёнкой с чудовищным узором, и пялился в пустоту.
— Готово, — крикнул я ему и помахал пакетом с бюстгальтером. Затем демонстративно глянул на часы. — Должен успеть.
Он соизволил встать, вернул мне удостоверение и отметил в книге моё убытие. Я отдал ему карточку-ключ и при этом заметил, что он не совсем как стёклышко.
Уже взявшись за ручку двери, я ещё раз оглянулся.
— Да, Мате, — сказал я и похлопал по карману, в который сунул бюстгальтер, — если хоть что-то просочится… Если хоть кто-нибудь отпустит замечание по поводу госпожи профессора… Вы знаете, кому я потом оторву голову?
Он вытаращил глаза и поспешно закивал.
— Да что вы. Унесу с собой в могилу.
— Спасибо, — сказал я. — Без таких людей, как мы с вами, пришлось бы туго тем, кто наверху, а?
Он устало кивнул.
— Можете сказать это во всеуслышание.
Я покинул его и зашагал прямиком, правда, не к тому мосту, через который можно попасть к зданию парламента. Вместо этого я поспешил к моей машине, припаркованной в неположенном месте, и достал из неё всё то, что при личном обыске сразу же было бы обнаружено. Затем я вернулся к Гранд-отелю и на сей раз вошёл через парадный вход.
Фешенебельные отели привычны к непривычно одетым людям. Тем не менее я бросался в глаза в моей кожаной куртке, во всяком случае, ко мне тут же подошёл охранник. Он выглядел представительнее, чем Мате, и с известным подтекстом осведомился, не может ли он мне чем-то помочь.
— Спасибо, — непринуждённо ответил я, — я просто жду человека.
— Может, мне известить этого человека по телефону? Я осклабился и достал из кармана мой бесполезный
мобильный телефон.
— Это я уже сделал. Дама вот-вот покажется из лифта.
— Понял, — кивнул он.
— Однако, — вспомнил я кое-что, — не могли бы вы подсказать мне, где тут у вас туалет?
Очевидно, довольный, что представилась возможность доказать свою необходимость, он показал на один из мраморных коридоров.
— Вперёд и направо, а там через несколько шагов.
— Чудесно. — Я благодарно кивнул и поспешил в ту сторону, но, едва скрывшись из виду, перешёл на прогулочный шаг, дошёл до лестницы и поднялся на шестой этаж. В отеле было людно, оживлённо, из лифтов постоянно выходили женщины и мужчины, — охранник, больше не видя меня перед глазами, наверняка решил, что я уже встретил свою воображаемую спутницу и покинул с нею отель.
Я был уверен, что Биргитта права в своей оценке и что София Эрнандес Круз действительно не догадывается, каким образом досталась ей Нобелевская премия. Но, на мой взгляд, не было оснований держать её в неведении на этот счёт. Она жила в иллюзии, которая, без сомнения, была приятна, но сегодня ночью должна закончиться.
Время лишь чуть перевалило за одиннадцать, когда она вернулась. Уже открыв дверь, она ещё заканчивала разговор с кем-то в холле, но потом, захлопнув дверь, осталась одна.
Она даже не вздрогнула, увидев в следующий момент, что к ней направляется мужчина с пистолетом в руке. Она лишь остановилась и подняла брови.
— Кто вы? — спросила она. — И что вам здесь нужно?
— Нужно рассказать вам одну историю, — сказал я.
Ганс-Улоф уставился на меня, бледный как мел, на лице его был написан ужас, который, несомненно, любой художник нашёл бы достойным кисти.
— Ты сошёл с ума, — прохрипел он.
— Да, — сказал я. — Я вёл себя как сумасшедший. На экране телевизора полным ходом шла церемония
награждения. Торжественная музыка, ведущий в элегантном фраке, вот взметнулись и вострубили трубы. Мужчина, принявший из рук короля медаль и диплом, поклонился и вернулся на своё место. Аплодисменты плескались в зале, пока оркестр снова не заиграл.
Я откинулся на диване, положив правый локоть на спинку.
— Я хотел подпортить ей праздник. И, кроме того, — сказал я, — она была моей последней надеждой.
— Для чего вы мне всё это рассказали? — спросила София Эрнандес Круз, когда я закончил.
— Если Кристина ещё жива, — ответил я, — то вы единственная, у кого есть шанс сё спасти.
— Да? И как, по-вашему, я должна это сделать?
— Вызвав возмущение общественности. — Только теперь я заметил, что, рассказывая, давно уже опустил пистолет. И я убрал его совсем. Что бы теперь ни случилось, я им уже не воспользуюсь. — Нобелевская церемония будет идти в прямой трансляции. Камеры мировой прессы и миллионы глаз будут устремлены на вас. Если вы в последнюю секунду откажетесь от премии… Если подойдёте к микрофону и объясните, почему, — уже никто не сможет обойти это молчанием. Таким образом, вы пробьёте эту стену, которую воздвигли заговорщики.
Она смотрела на меня холодно, сжав губы в узкую полоску.
— И вы серьёзно ждёте от меня, что я поверю в вашу историю? Вы хоть понимаете, чего требуете от меня?
— Да.
— Нет. Я не думаю, что вам это действительно ясно.
— Я требую от вас отказаться от десяти миллионов крон и от золотой медали ради спасения жизни четырнадцатилетней девочки, которую вы даже не знаете.
Она сердито помотала головой.
— Да что вы. Дело вовсе не в деньгах.
