– Тогда я хочу, – ответила она на его невысказанную просьбу, – я хочу, чтобы вы снова обняли меня. Просто обняли. Может быть, тогда ни один из нас не распадется?
Два шага – и он обнял ее за талию. Его охватило страстное желание погрузиться в ее тепло и насмешливый здравый смысл.
– Тогда пойдемте со мной в постель, Энн, – пробормотал он ей в волосы. – Только чтобы угнездиться уютно рядышком. Только чтобы уснуть. Если я успокою вас, если это поможет вам прихватить швы, – все, что я могу дать вам простым телесным утешением, я сочту за честь предложить вам.
Энн положила голову ему на плечо, и ее глаза наполнились новыми слезами. Мозг ее все еще боролся с ужасом: ощущением проволоки на шее, жестокого фанатизма голубых глаз Урии Торнтона. Темница, в которой, должно быть, заточен Тоби Торнтона, наверное, страшное место. Она слышала отчаяние в голосе Джека. Она видела его лицо, когда он жег бумаги – из-за нее! – и поняла потом, что в нем что-то изменилось.
Он уедет. Теперь, когда у него появилось еще более неотложное дело, он уедет в Азию без промедления. Она не имеет отношения ко всем его интересам. У них нет ничего общего, ни окаменел остей, ни страсти к науке, ничего. Он отказался пожертвовать ею только из того же чувства ответственности, которое заставило его отказаться пожертвовать братом лакея – ни больше ни меньше.
Но она чувствовала его руки у себя на плечах, его ровное дыхание, гибкую силу, скрытую под его одеждой, и точно понимала, чего ей хочется. – Да – сказала она, – да, мне бы этого хотелось.
Гораций пошел за ними к лестнице, а Джек вел ее за руку. Потом остановился, взял котенка на руки и нес всю дорогу.
Его спальня маленькая и круглая, стены прорезаны узкими окнами. В одном углу Джек сделал гнездышко из сложенных рубашек для котенка, потом вытащил какое-то растение из горшка, чтобы сделать для него туалет. Холодный кофейник и кувшинчик со сливками стояли на столике. Мурлыча, как пчелиный рой, Гораций вылакал сливки, а потом свернулся клубочком и тут же уснул.
Энн постояла в смущении, сознавая, что лицо у нее в пятнах и щеки мокрые. Он знал женщин экзотических, красивых – от Греции до Азии, – занимающихся эзотерической практикой, которую она и представить себе не могла. Лучше и не пытаться соперничать. Лучше принять свою несостоятельность и сохранять достоинство.
– Это вам, чистая, – сказал он, вытаскивая из комода сложенную ночную рубашку из льна. – Я переоденусь в туалетной за этой дверью.
Теперь, приняв решение, она, раздеваясь, уже не испытывала ни стыда, ни негодования. Утром они поженятся. Ее отец этого хочет. Общество этого требует. Потом он уедет в Азию, где, вероятно, погибнет при обреченных на провал поисках своего друга. А если не погибнет, там его ждут все эти более красивые, более опытные женщины.
Освещенная единственной масляной лампой кровать – кровать Джека – манила. В его ночной рубашке, волочившейся по полу, Энн улеглась. Легла и увидела, что полог изнутри выткан звездами. Серебро и золото на темно-синем фоне.
Он оставит ее ради этих холодных пустынь. Вернется к самым высоким горам в мире, покрытым смертельным вечным снегом. Она будет молиться, чтобы он уцелел и вернулся благополучно в объятия тех иноземных женщин. Будучи в здравом уме, она не может желать иного. Однако она знает – ей хочется, чтобы он остался с ней навсегда.
. Джек вымылся с головы до пят, наказав свое тело яростью холодной воды. Его работа и работа Тоби – все погибло по причине его собственной несостоятельности. «Но он в аду, где ему и место!» Правда ли это? Стоит ли хотя бы надеяться на это, если Тоби – если он действительно жив – должен каждый день желать смерти? Какова бы ни была правда, одна только вероятность этого сжала его жизнь как тиски. Теперь его будущее ведет четко и прямо по единственной узкой тропе – к гибели.
Он вышел из туалетной. Кровать ждала. Он остановился и коротко взглянул на Энн. Длинные косы змеятся по подушке. Щека опирается на согнутую руку. Ее округлые плечи скрыты под складками его ночной рубашки. Она спит.
Неукротимость желания струилась в его крови, сжигала тело, затопляла с головой. Никогда еще он не испытывал подобного желания. Свет мерцает на ее тонкой коже, мерцает маленьким ореолом на висках и вдоль выгнутых бровей. Веки кажутся почти прозрачными, с синеватыми жилками, как на мраморе. Она хороша не в общепринятом смысле. В ней нет ни яркой экзотичности, ни явной красоты. Но его тело возбуждается ею, его кожа пылает, и ему кажется, что он весь светится от нежности.
Всякий раз, когда она улыбается и кончик ее носа немного загибается книзу, у него ноет сердце. Всякий раз, когда она опускает голову, ему хочется обнять ее, защитить, ласкать ее в чистом потоке страсти. Это странное английское создание как-то стало мило ему, милее жизни. Как может она по-прежнему доверять ему? Даже теперь. Даже после того, как он предал ее, она опять осталась – снова беззащитная, снова беспомощная – в его постели…
