Центральное бюро принимает сообщение и начинает сопоставлять с другими источниками, а что у тех творится в донесениях — бог весть. И вот, сопоставив разрозненные нетвёрдые данные, учитывая события на фронте, состояние войск и настроения генералов, центр вырезает ножницами и склеивает разные куски информации. Причём семь раз обдумывая, как бы сформулировать сводку так, чтобы в случае дезинформации не полетели их головы! Три барьер, четыре барьер!
И вот это считается заслуживающей доверия картиной событий в чужом тылу. Хотя проверить нельзя никак!
Нет, конечно, беспристрастный анализ и предсказание не всегда превосходят в точности сведения очевидцев, пусть даже и искажённые. Но теперь, узнав от вас и CIC, насколько точно я угадывал, я утверждаю, что беспристрастный анализ даже без доступа к свидетельствам обеспечивает более точное попадание, нежели разведданные, искажённые при передаче от одного звена к другому.
Выводы, очищенные от чужих амбиций, страхов и предубеждений, чаще оказываются точнее глиняного истукана, слепленного бюрократами из пересказов свидетелей. Сами отношения нижестоящих и вышестоящих на лестнице власти искажают данные. Я же просто размышлял, сопоставлял события и даты, а иногда и сама карта подсказывала манёвры и перемещения войск.
Веру в приемлемость моих прогнозов укреплял Каудер, который не передавал мне никаких пожеланий: ни из Вены, ни из Берлина — ниоткуда. Я приезжал к нему в контору и диктовал, он изредка что-то правил, стараясь не показывать удовольствия или разочарования. Всё. И чем дальше, тем выше росла стена умолчаний, выгодных нам обоим.
Казалось, Каудера больше интересовали фрукты и овощи. Уже потом, в Чорне, после обыска выяснилось, что в Софии он развернулся: обналичивал деньги, приобретал золотые слитки и валюты разных стран. После войны кто-то, кажется Гелен, нажаловался американцам, что «Клатт» обходился абверу дороже, чем любые другие бюро…
Летом сорок второго, в июле, я, как всегда, шёл мимо советского полпредства к церкви. Страх не отпускал меня, и я запоминал всё, что встречалось по дороге. Напротив ворот стоял «ситроен» с окошечком в брезентовом кузове. Проходя по дальней стороне улицы, я заметил, как в окошечке блеснула линза. Несмотря на быстроту шага, меня фотографировали. Почему? На выходе из церкви я заметил другой «ситроен» — и в нём сквозь стекло мне померещился человек с портативной камерой.
Каудер долго уверял, что абвер не проверяет консервные фирмы и он, безусловно, наведёт справки, но вообще-то Маронья-Редвиц настолько могуч, что мимо него и мышь не проскочит. Я не поверил, и правильно сделал. Через три дня Каудер навестил меня и предупредил, что полковник Вагнер, глава софийского отдела абвера, взбешён оттого, что на его территории кто-то получает информацию от советских. Слежка — его рук дело.
Я пожал плечами: что ж, пока за мной следят, не буду передавать отчёты. Но Каудер настаивал, что продолжать работу необходимо: Маронья-Редвиц обещал, что соглядатаи больше не появятся, — Вагнер считал меня и вас советскими шпионами, но графу удалось заткнуть ему пасть.
Я улыбнулся, хотя внутри всё покрылось мертвенным льдом, будто я проглатывал, проглатывал и никак не мог проглотить непомерный шар мороженого.
Ведь за месяц до слежки пришло письмо от Теи, и, едва не потеряв сознание от счастья, я сначала не обратил внимания, что пишет она из Барселоны, а не из Арагона.
Первый день в Менхегофе был самым мрачным. Низкие, вросшие в глинистую почву бараки оказались загаженными. Томившиеся здесь французские пленные выместили на стенах и полах всю ненависть к своему уделу. Почти везде кишели клопы и висел запах нечистот. Нары были разломаны. Ни воды, ни электричества.
Тифус отправился искать обещанные казармы в Касселе, а все прочие устроились на днёвку. Мы надеялись, что отыщется менее растерзанное пристанище. Люди лежали вповалку в высокой траве и дремали после бессонной ночи.
С шоссе к нашему табору свернули автомобили. Они были неуловимо знакомы, угадывались по набору черт как земляки, которых всегда узнаёшь в толпе. Болдырев всё понял и побежал к грузовику, под брезентом которого покоилось американское оружие. Рост вскочил вслед за ним и выкрикнул мужчин разбирать винтовки и патроны.
Спавший в кабине грузовика заместитель Болдырева проснулся, махнул рукой мужчинам, и те поняли: вооружиться, но спрятаться в кузове. Мы увидели, что прибыли три автомобиля: легковая машина и грузовики с опущенными бортами. Один из грузовиков был пуст, а во втором находились автоматчики в знакомых гимнастёрках.
