Из легковой вылез офицер. Хромая, как Мефистофель, Болдырев приблизился к нему. Издалека не было слышно ни звука. Зато явно, как в опере на сцене, разглядываемой с балкона, считывались жесты Болдырева: размеренно, будто читая лекцию, он излагал приехавшим, что и кто находится перед ними. Мы так и не поняли, что он собирается плести, но офицер стал возражать ему и наконец рубанул рукой воздух.
Автоматчики спрыгнули с борта, и Болдырев всё понял. Не оборачиваясь, он поднял кисть вверх и сделал движение, будто махал платком уезжавшему поезду. Треснуло несколько выстрелов. Часть беглецов палила поверх голов советских, стоя в кузове, а часть побежала, целясь в приехавших.
Я запомнила офицера. Блондин с тонким птичьим носом и зачем-то нарисованными карандашом бровями. Он остолбенел, как и его бойцы. Их держали на мушке какие-то оборванцы. Офицер остерёгся начинать стрельбу в американской зоне, и дула автоматов опустились. Солдаты залезли обратно в кузов, а офицер прыгнул в разворачивающийся автомобиль.
Эту победу мы праздновали недолго, поскольку понимали, что советские успели сообразить, сколько беглецов можно захватить разом, и это значило — они вернутся как можно скорее и с гораздо большими силами. Скрываться с нашим обозом было глупо, и оставалось лишь быстро искать защиты.
У Болдырева хранилось письмо от американского генерала из Нидерзахсенверфена, он тут же поехал на вернувшемся Тифусе в военную администрацию. Там нашёл несколько подрядов для фирмы и после этого договорился о защите. Беженцы за два дня должны были вычистить брошенные казармы, принять охрану от оккупационных войск и начать существование в качестве лагеря, опекаемого американцами.
Наши инженеры оказались козырем, сказал Рост, сходив на заседание солидаристов. По всему Гессену бродили орды беглецов и просто неприкаянных семей, лопотавших что-то на непонятном языке. Для них нужно было обустраивать жильё, монтировать разные трубы. Болдырев подрядился выполнять работы, и взамен нам разрешили обживать брошенные казармы.
Двое суток подряд все бездетные и здоровые дипийцы мели, чистили и скребли бараки, чтобы англичане успели оформить открытие лагеря до прибытия советских. Я гуляла по лесу с Лёвой и наткнулась на кладбище — поляну в тени дубов с крестами да вросшими в землю плитами тех французов, которые работали в Менхегофе до нас.
На третьи сутки военная администрация открывала лагерь. Когда поднимали андреевский флаг, Лёва завопил и испортил торжественный настрой. Комиссия осмотрела бараки, поразилась чистоте и оставила в лагере охрану. Теперь это была наша, беженская земля. Советские больше не появлялись.
Нэна присмотрела под школу один из бараков, но американцы совсем расщедрились и отдали нам гостиницу в деревне Вильгельмсталь километрах в трёх от лагеря. Посреди разрухи и в стороне от города эта гостиница была явно бесполезна, а для нас стала спасением. Три этажа, да с флигелем, да ещё и в стороне от суеты и казённых забот!
Прибывший «тим» и лагерный совет составили перечень нужного нам с Нэной. Мы сговорились помимо прочего указать, что требуется директор, который занимался бы хозяйством и снабжал школу всем необходимым. Как временного управляющего нам назначили Надеждина — профессора физики, пожилого, однако энергичного. Мы согласились с лёгким сердцем, и первые недели Надеждин следил только за хозяйством и порядком: его заботило, чтобы здание быстрее пришло в годный к учёбе вид.
Первым делом мы перевесили на новую стену старые правила и объявили набор в классы, один старший и два средних. Младшую школу пока открывать не решились. Часто мы выходили из классов заниматься в сад, под яблони.
Все радовались свободе и дыханию нового мира. Рост раздобыл в Касселе доски и фигуры, а также справочники дебютов на немецком языке, и мы тут же бросились их учить. В хлопотах, перетаскивании парт и изучении защиты Нимцовича и шотландского гамбита прошли летние месяцы…
Когда я упоминала в прежнем письме репатриационные комиссии, я не смогла рассказать, как осенью мне отрезали руки и вынули сердце. Но теперь пора.
По приезде в лагерь Нэна записала Аксю как Катарину на свою фамилию, а фамилией указала Белькевич. После первых скринингов она испугалась, потому что советские допрашивали изощрённо и с пристрастием, и решила, что отбалтываться одной только пропажей документов опасно. Нэна купила незаполненный беженский пропуск в польское генерал-губернаторство. Туда мастер обмана, каллиграф, вписал ложное место рождения и дочь Катарину.
Дальнейшее пересказала мадам Дюлавиль, присутствовавшая на комиссии. Когда очередь дошла до лже-Белькевичей, их равнодушно выслушали. Офицеры поверили в украинский Нэнин язык и уточнили что-то неважное. А потом лейтенант, сидевший с края стола, вдруг обратился к девочке: «Ну что, Аксинья, узнаёшь меня?» Акся помотала головой, но комиссии было достаточно отзыва на имя.
