Вы, Аста, приехали в Менхегоф позже, когда кончились первые скрининги и едва ли не пол-лагеря рассеялось. Одни бежали, не дожидаясь проверок, другие не вынесли унижений и поддались на уговоры репатриационной комиссии вернуться к Сталину. Я напишу об этом позже, а сейчас расскажу, что представлял из себя дипийский лагерь в самом начале.
Если выехать из Касселя по северному шоссе, справа потянутся холмы, а между ними домишки: милые, черепичные, словно никаких бомбардировок не было. Третий по счёту холм справа — это Дахсберг. За ним долина и ещё через километр другой холм — Шеферберг. Дальше вы помните: указатель Mönchehof, шлагбаум и вывеска Displaced Persons Camp, Team 505, UNRRA, а сразу за ними — барак администрации, то есть «тима».
Сначала никто не любил «тим». Директор, шотландец Маккой, его заместительница, француженка Дюлавиль, заведующие складом и транспортом — все они были честными, но случайными людьми, которые скрывались на работе в беженском лагере от своих неудач и бед.
Маккоя оторвали от семьи, к которой он рассчитывал вернуться сразу после «часа ноль», но вернуться не получилось, и отчасти поэтому он всегда был хмур и суров. Дюлавиль добивалась развода от неверного мужа, но тот чинил ей препятствия, всё время что-то требовал и всё никак не соглашался поставить оформить этот самый развод. Таковы же были и прочие. Каждый из них взял себе русских помощников, и скоро мы с «тимом» доверяли друг другу.
Но в самом начале, будучи наслышаны, что дипийцы воруют, Маккой и его команда отгораживались от нас. В лагере были введены строгие правила: вышел за территорию без пропуска — нагоняй; ушёл ещё раз — выселение. Правила эти напугали многих, поскольку по Германии колесила советская репатриационная миссия. Они увозили зазевавшихся беглецов из-под носа у американцев.
В долине между холмами спускалась дорога к деревне Менхегоф, её охряным черепичным крышам и колокольне. Справа и слева стояли двухэтажные дипийские бараки. Их сложили из материала, который Болдырев называл «шлакоблоком», и только три дома были деревянными: церковь, кухня и прачечная. Лагерь как бы спускался по склонам холмов и упирался в поля, которые фермеры потребовали обнести колючей проволокой.
Жили все в чрезвычайной тесноте, и спасителями хоть какого-то мира меж людьми стали американские серые одеяла. На человека полагалось четыре квадратных метра, но насельников приехало вдвое больше, и часто приходилось жить по две семьи в комнате. В таком случае несчастные протягивали верёвку и вешали вместо ширмы два сдвинутых одеяла.
Топили печь сообща, а трубы выводили в окна. Соседей за стеной было отлично слышно — стеной служил фанерный лист миллиметра в два толщиной. Ближе к зиме все начали утеплять окна и заодно обили стены войлоком, чтобы не чувствовать себя в одной комнате с сотней чужих лиц.
Население лагеря составляли наполовину такие же староэмигранты, как Рост, а наполовину — такие как я, то бишь сбежавшие от большевиков с поднемецких земель, а также восточные рабочие, которые не хотели возвращаться. Староэмигранты организовывались лучше: из них набрались артисты в театр, музыканты в несколько оркестров. Подсоветские же умело воровали.
Всю эту ораву поначалу содержали солидаристы, чья фирма протягивала канализацию в Касселе и строила американцам аэродром. Затем сами американцы стали присылать care-пакеты: консервы, мёд, сало, шоколад. Иногда из Америки прибывали костюмы, обуви, юбки, брюки, и в таком случае на столовой вешали объявление о раздаче.
Ужасно популярны были гадалки. Сразу же после открытия лагеря нашлись женщины со способностями, с особыми отношениями с картами. И вот засаленная судьба раскидывалась перед семьёй, чуть не передравшейся из-за выбора — оставить одеяло висеть, отделяя дочкин угол от соседней половины комнаты, или сшить из него пальто для матери.
Карты таинственно шуршали, и мертвенно-бледная казёнщина мыслей и деяний озарялась светом. Бессмысленность существования исчезала, и жизнь прояснялась — взгляд смещался на непонятное, пугающее будущее, где вроде бы никто ничего не обещал, но куда всё-таки можно заглянуть. «Вижу пароход», «незнакомые места, горы и домик». Я присаживалась на край койки, слушала и тихо плакала от того, что жаль — всех сразу.
Дипийцы вынуждены были делить свои переживания на то количество лиц, которое было перемещено в их комнату — а пожалуй, в две соседние тоже. Неловкие шуршания, всхлипы и иные звуки половой любви, разочарования из-за её неудач, тлевшие годами ссоры, тирания над детьми, раздражение стариков — всё смешивалось в единый поток, выливающийся в наши уши.
Ничего личного не оставалось, и беда, которая, казалось, объединяет, на самом деле всех разъединяла и ссорила. Солидарист Завьялов, едва не замученный в концлагере для антифашистов, так и сказал: «Здесь тоже кацет, только мучаем друг друга мы сами». Правда, после скринингов, когда вы уже приехали, стало чуть легче.
