— Что вы несете?! — К горлу снова подкатил ком, хотя я была уверена, что уже успокоилась. — Вы понимаете, что говорите о моей матери?! Мне наплевать, дорого это или не дорого! Я задала вам конкретный вопрос! Отвечайте!
Профессор Гольдштейн взял со стола лист для заметок и написал на нем сумму.
— Я могу пересчитать это в долларах, — сказал он услужливым тоном.
— Я заплачу в евро. Вас устроит шесть чеков, или же вы хотите меньше?
— Шесть чеков?! — Он посмотрел на меня, как на идиотку, но через секунду смутился и опустил глаза. — Конечно, мисс Паттерсон. По правде говоря, вы можете выписать и больше чеков… к примеру, двенадцать…
— Я сама решу, сколько чеков мне выписывать.
Он закивал.
— Конечно, конечно. Позвольте, я провожу вас к маме.
Мы вышли из основного здания и прошли по аккуратным дорожкам парка по направлению к двухэтажным домикам, где жили пациенты. Тут профессор Гольдштейн наконец-то оставил меня в покое, и я, присев на скамейку, закурила. Похоже, он был прав, и мне следовало выписать больше чеков на меньшие суммы. Доходы от отелей уже давно не покрывали расходов на мамино лечение, и я оплачивала его с одного из своих личных счетов. Суммы между счетами можно было распределять сколько угодно, с основного личного счета я могла снять почти все, оставив некоторую сумму для покрытия кредитов, но общая сумма после этих манипуляций не увеличивалась — я нуждалась в финансовой помощи.
Мне не хотелось говорить на эту тему с Биллом, пусть я и знала, что он не откажет мне — даже при условии, что мы несколько месяцев будем работать себе в убыток — но особого выбора у меня не было. Еще меньше хотелось подкармливать и без того сытых руководителей «Треверберг Банк»: они обрадуются, узнав, что мисс Астер-Паттерсон решила взять «скромную» ссуду в несколько тысяч евро. Можно было «одолжить» деньги у одного из банкиров, нефтяных магнатов или шейхов, которые выстраивались в очередь для того, чтобы одарить меня бриллиантами и норковыми шубами. Как это льстило мне несколько лет назад, и каким жалким это выглядит теперь, когда я готова отдать последний цент ради жизни самого родного человека…
Мама сидела у окна и читала книгу. Она остригла волосы, которые когда-то были ее гордостью — вероятно, по причине предстоящей химиотерапии — и с короткой стрижкой выглядела моложе. Я никогда не видела маму с короткими волосами, но короткий забавный «ежик», как оказалось, только подчеркивал ее высокий лоб и изящные скулы — мне достались такие же, «наша порода», любила говорить она. На маме было ярко-синее шелковое платье с открытой спиной и декольте, которые в ее возрасте мало кто мог себе позволить, и туфли на каблуке. Как всегда, идеальный маникюр и макияж, тщательно подобранные украшения и «Chanel № 5», которым она никогда не изменяла. Как всегда, ухоженная и красивая — такая, что и сейчас двадцатилетние мальчики сворачивают шею, когда она пролетает мимо на каблуках.
— Иззи! — сказала она мне, откладывая книгу. — Что это за красное платье а-ля «Моника Белуччи»? Я подумаю, что ты познакомилась тут с каким-то врачом, и сейчас убежишь на свидание!
— Кто бы говорил! — Я подошла к ней. — Для кого ты нарядилась? Для садовника Джона?
Мама кокетливо пригладила волосы, запоздало вспомнив, что теперь у нее короткая стрижка.
— Почему бы и нет? — пожала плечами она. — Он очень милый мальчик.
— Мама, ему тридцать два…
— А Уильяму нет и тридцати, — тут же нашлась она, обняла меня и поцеловала в лоб. — У тебя новые духи! Ну, ты точно собралась на свидание.
Я села в кресло напротив нее.
— Сначала расскажи, как у тебя дела. А потом мы поговорим обо мне.
Мама довольно поерла руки.
— Нет уж, сначала ты рассказывай! Судя по всему, тебе есть, что рассказать! Куда ты направляешься потом? В Мирквуд?
Я покраснела.
— С чего ты взяла?
Мама победно улыбнулась.
— Я прожила на свете больше твоего, Иззи. Мне не нужно задавать такие вопросы. Я просто знаю.
— Вообще-то… — Я помолчала. — С Мирквудом меня уже ничего не связывает.
Мама всплеснула руками.
— Черт возьми! Опять ты за свое, Изольда! Ты вся в меня, ей-богу… я всю жизнь бегала от мужчины к мужчине, а потом оказалась с носом.
— Мама… — начала я.
— Изольда! — Сейчас ее тон напоминал мне тон строгой матери, которая отчитывает меня за плохие оценки. — Я же вижу, как ты ломаешь руки и ерзаешь на стуле. И как поглядываешь на телефон. Сколько себя помню, ты никогда не ждала сообщений или звонков от Уильяма с таким нетерпением. Посмотри в зеркало. Ты влюблена! Зачем ты обрезаешь себе крылья, а заодно и этому чудесному мальчику?
— Мальчику почти сорок, — напомнила я.
