Ночь, когда она умерла полностью

Да, писать стихи о любви и посвящать ей песни — это прекрасно. Но чем больше вы об этом говорите, тем дальше отходите от человеческой природы. Той самой, которая считается низкой, грязной, пошлой, запретной, недостойной. Той, которую глупо отвергать, потому что она — основа основ, но мы отвергаем ее, оправдывая это моралью или религией. Мы готовы лгать себе каждый день — лишь бы не опускаться так низко. Но если мы встречаем людей, которые предлагают нам этот подарок — открывают нам наши же пороки, знакомят нас с ними, не примешивая при этом какие-то высокие чувства — то рано или поздно мы согласимся его принять.

Именно это я всегда искал в женщинах, и именно эта искра в их глазах каждый раз заставляла меня подходить к ним. Не любовь, которая рано или поздно делает вас рабом чего-то несуществующего и заставляет наблюдать сначала за тем, как расцветает цветок, а потом — за тем, как он гниет и разлагается, возвращаясь к природе. Я искал порок. Ту незаметную жилку, которая, конечно, есть у каждого из нас — просто не все успели загнать ее в глубину подсознания. Это тоже можно было назвать рабством. Но это был культ чего-то, что я мог ощущать, а не вера в несуществующее, пусть и имеющая огромное количество почитателей во всех уголках мира.

Признайтесь: когда вы прижимаете к кровати руки извивающейся под вами женщины, вы не хотите, чтобы в момент оргазма она сказала «я люблю тебя». Эту фразу можно отнести к чему угодно: к матери, к отцу, к цветам, к Богу. Больше всего вы хотите услышать свое имя. Чтобы она повторила его тысячу, миллион раз, чтобы кричала до хрипоты, чтобы это имя обозначилось у вас на лбу, как Каинова печать. И чтобы вы хотя бы на секунду, на мимолетный миг почувствовали себя опустошенным, выпустили бы из себя все, что успели собрать — только для того, чтобы потом вобрать еще раз.

С каждым таким мигом что-то внутри вас неощутимо и неумолимо меняется. Разумеется, к худшему, а не к лучшему. Потом вы продолжите искать второе, третье и четвертое дно, вам будет страшно при мысли о том, что ваша жизнь коротка, а вы не успеете испытать всего, что могли бы, всего, что жизнь скрывает от вас. Но, когда вы возвращаетесь к той женщине, которая до сих пор лежит с вами в одной постели, то понимаете, что в этом нет смысла. Нет смысла сожалеть о чем-то, что вы не найдете, если вы не вывернете наизнанку этот, сегодняшний момент, если вы не проживете его до конца.

Пусть она снова извивается под вами, пусть умоляет вас прекратить, но вы не прекратите, потому что вы не сделали с ней и половины тех вещей, которые хотели сделать. И она тоже хочет этого, просто еще не поняла. Она, как и вы, хочет почувствовать себя самым гадким и мерзким человеком на свете, таким, который подавится одной только мыслью о слове «мораль». Но это чувство так непередаваемо прекрасно, что ради него можно отправиться в Ад, а потом вернуться оттуда. И, наверное, даже сгореть в Аду. А потом воскреснуть и продолжать снова и снова, не глядя на стрелки часов, которые неумолимо приближают вас к утру.

— Мне душно. Открой окно.

Я посмотрел на Ванессу. Она лежала, откинувшись на подушку и прикрыв глаза, растрепавшиеся волосы упали ей на лицо, но она не торопилась поправлять их. На этот раз я сдержал эмоции и не ответил на фразу «давай остановимся на минуту», хотя сегодня мне пришлось приложить нечеловеческое усилие для того, чтобы отнестись к этому с пониманием. Больше всего мне хотелось отхлестать ее по щекам и, не стесняясь в выражениях, сказать ей, что она эгоистка. Я уже перестал анализировать происходящее со мной и со спокойным хладнокровием признал, что схожу с ума. Иначе как все это объяснить? Я не отличался темпераментом и даже в порыве страсти в постели не ударил бы женщину (разве что если бы она меня об этом попросила).

— Ну? Ты будешь на меня глазеть? Или откроешь окно?

Ванесса села и закурила. Я поднялся, подошел к окну и отворил ставни.

— Так лучше?

— Да, спасибо. — Она посмотрела на меня. — Ты знаешь… не хочу тебя обидеть, но, мне кажется, с тобой происходит что-то странное.

Кто бы мог подумать!

— Правда? Что?

— Не знаю, как это объяснить. Просто… чувствую.

— Я знаю. Я подумал и решил, что схожу с ума.

Ванесса заулыбалась.

— Ну, не надо быть таким серьезным. Это ведь не смертельно. Я имела в виду, что с тобой происходит что-то странное в хорошем смысле этого слова. То есть, в плохом, если быть точной. В очень плохом. А заодно и со мной. У нас один темный бес на двоих, да?

Я вернулся в кровать.

— Да. Раньше было два беса — в тебе и во мне. А теперь они объединили свои силы и стали одним большим темным порочным бесом.

— Это здорово. — Я прилег, и Ванесса, растянувшись поперек кровати, положила ноги мне на живот. — Ты любишь, когда тебя привязывают?

— Предпочитаю привязывать других.

— Хочешь меня привязать?

Я взял протянутую мне сигарету.

— Почему бы и нет? Только мне, похоже, нечем тебя привязать.

— Это не беда, у меня есть шарф. Я сейчас вернусь.