– Жребий, – махнул он рукой, немного подумав. Услышав это, толпа, набившаяся в храм и обрадованная давно не виданным развлечением, повалила на площадь. Воевода тоже собрался туда идти, но его задержал батюшка Никодим.
– Тяжко тебе, Семен Иванович, приходится.
– Тяжко, – вздохнул воевода. – Но такова служба государева.
– Да. Но оно и нам нелегко. Вон, крыша облезла, купола бы обновить. Подсобил бы.
– Да где же я тебе денег возьму? У нас нет.
– Может, у купцов найдется? Ты бы постыдил их, прижал немного. Что за купец, если ему денег на Божье дело жаль? Подрастряси их мошну, а, Семен Иванович?
– Растрясти их мошну. Да ты посмотри, они из-за копейки в ад души свои готовы послать. Дрянь людишки, неча сказать… Ну ладно, подсобим. Дело-то Божье.
– Спасибо, Семен Иванович.
Когда воевода появился на площади перед собором, там уже все было готово к жребию. Толпа любопытных окружила спорщиков, те же, налившись как вареные раки кровью, сверкали друг на друга очами, из которых, казалось, вот-вот вылетят молнии. Дьяк Алексашка держал в руках два восковых шарика, за которыми успел сбегать в приказную избу. Он выцарапал на них имена обоих купцов и протянул воеводе.
– Подь сюда, – воевода поманил пальцем здоровенного стрельца, поскольку для жребия по правилам выбирались самые высокие люди. – Сымай шапку.
Стрелец снял шапку, и воевода кинул в нее шарики. Потом вытащил из толпы высоченного, с придурковатым лицом крестьянина и протянул ему шапку.
– Тяни шарик.
Засучив рукава, крестьянин запустил руку в шапку. Все замерли. Утихли крики, смех. Сейчас должно было состояться самое главное.
– На, – крестьянин протянул восковой шарик воеводе.
– Парамон! – торжественно выкликнул тот нацарапанное на шарике имя.
Кривоногий радостно хлопнул в ладоши, а белобородый открыл рот и начал хватать им воздух, как выброшенный на берег карась.
– Это как же? – наконец просипел он.
– Ну чего, съел? – хихикнул Кривоногий.
– Съел! – заорал белобородый и врезал со стуком своему недругу кулаком по голове, а потом вцепился ему в бороду. Толпа бросилась их разнимать, началась куча мала, но все же вскоре драчунов удалось растащить в стороны.
– Слышь, никому не скажу, – прошептал дьяк Алексашка утиравшему кровь из разбитого носа белобородому. – Но кто ж все-таки прав был?
– А черт его поймет, – вздохнул белобородый. – Оба в усмерть пьяные были, когда договор заключали…
Вернувшись в приказную избу, воевода глотнул чарку кваса и недовольно глянул в окно. Около ворот ждала толпа челобитников, с которыми предстояло еще разобраться. А на воеводу как раз нашла лень, что бывало с ним нечасто. Но никуда не денешься – надо работать.
– Эх, прав батюшка Никодим, тяжела доля человека государева. Правильно, Алексашка?
– Сущая правда, – с готовностью кивнул Алексашка. Уж кому, как ни ему, была знакома эта истина. Ох, как туго приходилось порой ему. Воеводе-то что – он из знатных, из дворян, а вот хуже всего работящему люду, подьячим приходится. Алексашка подьячим был в одном из московских приказов, помнит, однажды дьяк пораньше ушел, а братия загуляла и ничего не сделала. Увидев это, он приказал утром всех к столам привязать, чтоб до заката работали без отдыха и никуда уйти не могли бы. А уж секли постоянно. В народе даже поговаривали, что дьяков специально с детства к розгам приучают, чтобы потом на службе государевой легче было. А то непривычный человек долго не проживет так. Да, туговато Алексашке в первопрестольной приходилось. Хоть и подворовывал, и мзду брал за мелкие делишки, за то, что словечко замолвит иль бумагу какую справит, но с радостью принял, когда его сюда с воеводой перевели. Намного легче стало, и сытнее, и уважения больше. Нет, ему лучше подальше от Москвы держаться.
– Пущай следующего челобитчика зовут, – вздохнув, махнул рукой воевода, готовый приступить к работе.
За выслушиванием жалоб, причитаний, обвинений, порой совсем несусветных, подошло время обеда. Обычно день у воеводы начинался с восходом солнца. Позавтракав и отстояв заутреню, он шел в приказную избу и занимался там хозяйственными вопросами, судебными делами, приемом земских и посадских старост, а дело это нелегкое, выдержки и сил требующее. Обед на Руси обычно затевался в полдень, после чего сон – дело святое для каждого православного. Потом опять дела, которые не успел доделать, ужин, вечеря в церкви, и как солнышко сядет – на боковую. От распорядка этого воевода почти не отходил и любил все делать со вкусом – поесть сытно, поспать сладко, а дела государственные провести с выгодой для себя.
– Ну пока хватит, – сказал воевода, выпроводив за порог очередного челобитчика.
