Со стороны послышался стук копыт. Стук нарастал, становился все ближе. Может произойти все что угодно. Скорее всего, меня ждет расправа, пока я обездвижен. Слегка влажный отдающий теплом язык олененка начал облизывать мне лицо, стараясь прилизать кровоточащие ссадины. Пока олененок это делал, я наполнялся живой силой. Это вернуло ощущение тела и воли над ним. Я приподнялся и уселся на колени. Черные глаза олененка наполнены дружелюбием. Хм, я недоумевал. Может, все-таки Бог не забыл обо мне?
В животе что-то наполнилось. Там заструилась капелька золотистого зелья, и я назвал бы ее благодарность. Я с нежностью посмотрел на олененка. Глаза невольно скользнули по оголенному от укусов бедру, где выступала кость в запекшийся крови. Нутро омрачилось глотком черной горчичной отравы, затмив золотистое свечение. Самое подходящее название для этого – стыд. Желудок вновь наполнился голодом.
Я послушался Казимата и оставил попытки найти выход отсюда. Уверен, что находились те, кто пытался выбраться из западни. Но этим лишь усугубили заточение. В прежней жизни говорили, что если чем-нибудь заниматься, то время быстро пролетит. Здесь иначе. Чем больше двигаешься, тем медленнее протекает время. Лишь когда сосредотачиваешься на успокоении, поставив его превыше мучений, тело легче переносит голод, а душа не терзается жаждой избавления от горечи. Я собрался с силами, поднял обезображенную руку и погладил шею олененка. Глубоко вдохнув уже привычный запах серы, я обреченно взглянул ввысь и погрузился в тайну нашего проклятья.
Сколько я уже здесь? Нет возможности отсчитывать дни. Да и вряд ли я стал бы. Это имеет смысл, когда теплится надежда на неминуемое избавление. Избавление от вечного нахождения на эшафоте. Готов расстаться с жизнью, но это не произойдет. Душа рвется наружу с воплями: «Я хочу жить!» Разум понимает, что смерти здесь нет, но душа чувствует скорую кончину. Кажется, что я прожил в этих муках лет десять, но боюсь ошибиться в меньшую сторону. Кажется, что большую часть жизни, я провел именно здесь.
Дом напротив разрушен заметнее остальных. Его крыша проломилась, а красные стены замусолились и стали грязно-бардовыми. Там проглядывались знакомые очертания не то человека, не то животного. Оттуда излучалась какая-то дружелюбная теплота, она светилась блекло-желтыми огнями. Я поднялся и поволочился до этого манящего свечения. Олененок, зализавший мои раны, теперь всегда рядом. Он не отходил с того самого времени, как мы не очень удачно познакомились. Ноги медленно ступали, спина прогибалась, создавая горб, точно у меня большая ноша за плечами, которая давила тяжестью и приминала к земле. За спиной, по моим следам, раздавался неровный стук маленьких копыт олененка.
Подойдя ближе, я увидел слабый огонек, над которым грелось обезображенная посудина коричневого цвета. Внутри нее медленно закипала густая жидкость. Пар, исходящий от этого варева, пахнул травянистым отваром с солью. Послышался шорох за углом дома. Медленно из-за укрытия выходил он, старик Казимат. Он меня не заметил. Его глаза обесцвечены, облачены в мутною вуаль. Он слеп. Но двигался твердо: он поднял посудину, с непринужденностью налил шипящую жидкость в подобие стакана и вернул тару обратно на огонек. Я дернулся, когда он внезапно произнес: «Чай будешь?»
Я замешкался с ответом, но утвердительно кивнул. И только через некоторое время понял, что сглупил. Но Казимат уже протягивал кружку с варевом. Как он добыл огонь? И откуда у него эта настойка, ведь здесь ничего не растет? Да и воды здесь нет! Но здесь я научился примеряться с неизвестностью. Не стал расспрашивать об этом.
Горячий запах отвара ударил в нос, пар слегка обжег лицо. Сделал маленький глоток. На вкус горько и солено. Чуть не поперхнулся этой вязкой гадостью. И он еще назвал эти помои чаем. Старик, похоже, за проведенное здесь время не утратил юмор. Я вдохнул запах отвара, но не решился еще раз глотнуть. Я наигранно сказал: «А ведь ты мне наврал. Я в подробностях помню наш первый, да и единственный разговор. Ты сказал, что здесь нет боли. Но к моему разочарованию, она на мгновение замещает голод вместе с насыщением. Но лишь на секунду. После чего голод возрастает. Не самый приятный опыт. Боль была адская». Старик потупился и не поднимал заросшего грязного лица. Он вылил себе в кружку остатки отвара и с равнодушным видом сделал пару глотков. Даже не поморщился.
Я не нарушал тишину безмятежного молчания. Тяжело выдохнув, Казимат еле слышным голосом стал медленно нашептывать: «Я убил его. Но не заставил себя вкусить плоти». Сначала я даже не сообразил, о чем он. «Олененка, – продолжал Казимат, – он пришел ко мне, а я убил его. От вида мертвечины, захотелось расплакаться, но было не суждено. Путь обратно не поддался. После этого я чувствовал, как с каждым днем с моим телом что-то происходит. Я становился все ниже и ниже, а на ногах прорастали копыта. Не знаю, как я сейчас выгляжу. Но точно не похож на себя прежнего. А боль? Здесь для меня неведомо это чувство. Прости старика».
