Ночью, когда наш отряд поджидал банду у кладбища, на одной из тихих улочек старого города, в доме акционера копей Сулюкта собрался цвет улемистов. Они не произносили за вином и пловом громкие фразы, если не считать тостов во здравие эмира бухарского Сеид-Алим-хана и генерала Дутова, расстрелявшего в Оренбурге большевистские советы. Они смеялись и шутили. Волновались тоже, особенно перед утром, когда приблизился час действия.
Муллы уже ждали команду, и едва правоверные приступили к утреннему намазу, как азанчи стали звать их на подвиг «во имя бога». Почему-то подвиг облекался в довольно странную форму — надо было придти к тюрьме и освободить графа Доррера и генерала Кияшко. Царские слуги не нужны были верующим, от этих господ немало натерпелось местное население в годы войны и особенно во время керенщины. Но обманутые, сбитые с толку автономистами, они направились через весь город к воротам тюрьмы. Вначале демонстрация носила мирный характер, и в Ташсовете не предполагали, что требование автономии, выдвинутое националистами, кадетами и левыми эсерами, лишь мантия, под которой была скрыта истинная цель — нанесение удара советской власти.
Граф Доррер, генерал Кияшко и остальные сподвижники карателя Коровиченко, арестованные в октябрьские дни ревкомом, были кем-то предупреждены о готовившемся контрреволюционном выступлении у тюрьмы. Вечером, во время обхода, один из надзирателей, вызывая заключенных по фамилиям, передавал им, не таясь, записки.
— Ваше сиятельство, — обратился он, например, к Дорреру. — Будьте любезны, посланьице. Желаю спокойной ночи.
Особенно внимателен был к генералу Кияшко:
— Ваше высокопревосходительство, имею честь...
Он, этот служитель тюрьмы, таил в душе надежду на возврат старого. Ему было приятнее держать за решеткой рабочих и солдат, нежели господ. Любил он их тайно.
С утра арестованные ждали событий. Перестукивались через стены, сообщали друг другу приятную и волнующую новость: в городе готовится переворот. Именно, переворот — так информировал белогвардейский центр своих подопечных. Доррер намеревался через несколько часов предстать перед своими освободителями в качестве главы нового правительства. Граф — заместитель генерального комиссара Временного правительства по Туркестанскому краю — считал себя достойным преемником Коровиченко. Втайне к этой роли готовился и генерал Кияшко, недавний командующий войсками Семиреченской области. Бывший начальник Нерчинской тюрьмы, истязавший политзаключенных, он был задержан красногвардейцами на станции Арысь, когда садился в поезд. При обыске у него обнаружили мандат, выданный контрреволюционным центром. Этот мандат уполномочивал Кияшко формировать в городе Екатеринодаре белогвардейские отряды для свержения советской власти.
Если Доррер накануне Октябрьского восстания пытался выдать себя за сторонника демократии и даже оказался посредником между Ташкентским советом и генералом Коровиченко, грозившимся расстрелять большевистский исполнительный комитет, то Кияшко ни в какую демократическую одежду не рядился. Он хотел крови народа и говорил об этом открыто. Именно решимость и непримиримость генерала снискали ему авторитет среди контрреволюционных заговорщиков. Они надеялись на него. Коровиченко не смог удушить рабочую власть, Кияшко опытнее, он сможет.
Кияшко и Доррер сидели в тюрьме на Московской улице, сидели вместе с группой царских генералов, активно боровшихся с Советами в дни Октября. Они попали сюда в ноябре после вооруженного восстания в Ташкенте. Помню, когда тридцать первого октября мы с рабочей дружиной пересекли Самаркандскую улицу и оказались у пустыря перед крепостью, бой был в самом разгаре. Наша батарея била со двора Караульной команды по казармам крепости, и снаряды ложились то на площадку у главного здания, где сидели господа комитетчики, то на крышу казарм, и фонтаны земли и пыли вздымались вверх. Нам видно было, как густая желто-серая пелена растекалась над крепостью, постепенно оседая. Новый удар снаряда, и снова фонтаны земли. Несладко было Коровиченко за крепостными стенами. В кольце! Вчера днем со стороны старого города к нам пробился отряд узбеков. Они зашли в тыл юнкерам, прорвали цепь и соединились с красногвардейскими дружинами. Это произошло так внезапно для юнкеров, что они, тесня залегших у крепости солдат, вбежали в ворота. Тогда-то и образовалось огненное кольцо. И оно все сжималось и сжималось.
Не знаю, как чувствовал себя Коровиченко и его главный советник граф Доррер в те тревожные часы. Ясно было контре — из крепости не уйти. Собственно, им и не пришлось уходить, их увели. Увели под конвоем красногвардейцев.
Мне не довелось увидеть графа ни накануне восстания, ни во время боев. Не проявляли мы интереса к этой особе и позже. Но что Коровиченко и он в крепости, мы знали. Эти два человека олицетворяли в нашем представлении белогвардейщину, олицетворяли Временное правительство, и именно они должны были сдаться. На них, вроде, держалось все старое.