Не входим — вбегаем. Вбегаем через ворота во двор. Он огромен. Деревья растут вдоль дорожек. Рядами и рощицами, а посреди цветники. Теперь голые, но со следами клумб — еще недавно, осенью, здесь цвели цветы. Огибаем их, будто ноги могут затоптать жизнь. Влетаем по ступенькам на террасу, стуча громко, на весь сад, сапогами. Терраса наполовину застеклена, похожа на длинную галерею. Двери в комнаты распахнуты. Входим, подталкивая и проталкивая друг друга, — всем хочется скорее оказаться внутри и увидеть контру.
Красногвардеец шепотком сдерживает ребят:
— Тихо... Десятка здесь, остальные — на террасу и в сад...
Сейчас, при свете лампы, что стоит на импровизированном камине и посылает желтоватый луч по выступу, расписанному причудливым восточным орнаментом, я рассматриваю красногвардейца. Он ближе всех к свету и его хорошо видно: суховат, лицо вытянуто, щеки впалые не то от худобы, не то от теней, что сине-черными линиями ложатся на все окружающее. Глаза сидят где-то в глубине и иногда высвечивают оттуда каким-то лихорадочным блеском. Копна светлых волос распадается, когда он снимает кожаную фуражку и вытирает с высокого лба пот — холод собачий, а он взмок. Платок не прячет в карман, подносит то и дело ко рту, к пунцовым губам, и тихо кашляет. Говорит с хрипотцой, медленно, будто отдыхает после каждого слова. Позже, в феврале, когда этого парня настигла белогвардейская пуля, кто-то из товарищей сказал: «На пару месяцев укоротила жизнь человеку...». «Почему так?» — спросил я. — «А больше ему не вытянуть. Весна взяла бы Кольку... Чахотка, брат». Тогда-то я и узнал его имя: Николай Климов. Студент из Петрограда.
Сейчас в руках у него браунинг. Держит его, но не пялит дулом в господ, что сбились кучей посреди комнаты. Они уже обысканы и руки опустили. Стоят, глядят исподлобья на студента, на нас. Один полулежит в кресле — вроде отдыхает, только голову слишком откинул назад. Мертв. Выстрел, единственный выстрел, что прозвучал в доме, предназначался для этого пожилого мужчины в дорогом кителе. Седоватая бородка вздернута вверх, с губ тянется струйка крови. Уже застыла. Судя по всему, застрелился.
В доме идет обыск. Ясно слышно, как в просторных, пустых комнатах печатают шаг красногвардейцы, как отворяют двери, как двигают мебель — то стук, то скрип, то повизгивание. Оттуда, через проемы, теперь не защищенные створками, тянет зимним холодом. Не топлен дом. Вот только в этой широкой гостиной тепло.
— Можете сесть, господа, — разрешает Климов. — Нам тут работенки до утра хватит... — Он снова вытирает со лба пот и кашляет тихо, застенчиво, в платок. — А может, и целые сутки... — Улыбается грустно, одними губами. — Если, конечно, вы не соизволите помочь нам...
Арестованные молчат. Стоят, словно окаменели. А тот, мертвый, сидит. Сидит полковник Рябов — позже фамилию его назвали — и как бы подчеркивает свое безразличное отношение к происходящему.
Красногвардейцы заняты обыском. Задержанных охраняет один Климов. Мы тоже, вроде, помогаем. Сгрудились у дверей, смотрим, ждем чего-то.
Вбегает с шумом Маслов. Фуражка на затылке, шинель распахнута — от него в этакий холод веет жаром.
— Ушел, подлец!
Кидается к стоящим посреди гостиной арестованным, бесцеремонно разглядывает их. Отталкивает одного, другого, чтобы лучше увидеть задний ряд. Наталкивается на бритоголового, в бархатной тюбетейке и теплом суконном чекмене мужчину — не то заводчика, не то подрядчика, а может, и сановника из мусульман, говорит зло, прямо в лицо ему:
— Ушел!
Это уже отчаяние. Маслов машет безнадежно рукой:
— Ведь был, дьявол... Был. Это я точно знаю.
— Кто был, товарищ? — спрашивает несколько удивленный Климов.
— Да поручик...
И простодушно, словно перед ним сочувствующие люди, во всяком случае, понимающие его досаду, обращается к арестованным:
— Ну, скажите, где он? Поручик со шрамом... — Показывает пятерней на собственное лицо: — Вот, от подбородка до уха...
Странно, но все беляки переглядываются. Молча, правда, украдкой, одними уголками глаз.
Климов, не знаю, зачем, видимо, просто желая посодействовать Маслову, громко обращается к задержанным:
— Господа, есть среди вас поручик со шрамом?
Кто-то из беляков обретает дар речи. Совершенно неожиданно звучит спокойный ответ:
— Вы опоздали. На этот вопрос мог ответить только полковник Рябов... К счастью, он удалился...
Это произносится с издевкой. Мы понимаем. Не понимает Маслов. Он не знает, что Рябов застрелился.
— Значит, был... — загорается он. — Был, значит, поручик?
— Я же говорю, — повторяет тот же голос. — Вы несколько опоздали с вопросом... Полковник мертв...
Теперь Маслов видит кресло и в нем откинувшееся, ровно в отдыхе, тело полковника. Не в адрес мертвеца, а так просто, досадуя на себя, на судьбу свою, бросает:
— А, черт!
Климов тоскливо и устало смотрит на арестованных:
— Так... Господа предпочитают стоя ждать утра... Ваша воля... — Он оглядывается, примечает за собой венский стул, берет его рукой, подтягивает ближе к середине, садится: —Устраивайтесь, ребята, в ногах правды нет...