Дальше было проще. Я натянул на себя две пары грубошерстных носков, фетровые боты, парку и штаны из меха карибу, капюшон из меха росомахи, сапоги из тюленьей шкуры, рукавицы из оленьего меха, надетые на несколько пар шелковых и шерстяных варежек. Если кто-то и был лучше меня приспособлен для того, чтобы передвигаться в условиях арктической пурги, так это белый медведь. Да и то незначительно.
Повесив на шею снежную маску и очки, я засунул в наружный карман парки фонарь в водонепроницаемом футляре, достал портативную рацию и, закрыв крышку чемодана, запер кодовый замок. Поскольку пистолет был у меня, нужды запирать чемодан не было, но я решил предоставить Суонсону возможность заняться каким-то делом в мое отсутствие. Положив в рюкзак медицинскую сумку и стальную флягу со спиртом, я отпер дверь.
Суонсон по-прежнему находился в центральном посту, там же был и старший офицер. Кроме них, в помещении появились еще двое – Ролингс и Забринский. Ганзен, Ролингс и Забринский были самыми рослыми из всех членов экипажа. В последний раз я видел всех троих вместе во время стоянки в Холи-Лохе, когда им было поручено охранять меня. Очевидно, голова у Суонсона работает в одном направлении. Ганзен, Ролингс и Забринский… Сегодня они показались мне еще выше ростом.
– Так я получу продовольствие или нет? – спросил я у Суонсона.
– Последнее официальное заявление, – проговорил тот. Я решил, что он страшно удивится при виде медведя, оказавшегося на борту его корабля, но янки и бровью не повел. – Для записи в вахтенный журнал. Ваши намерения самоубийственны, шансов у вас никаких. Я не могу дать своего согласия.
– Ваше заявление принято к сведению, причем в присутствии свидетелей и все такое… Продовольствие.
– Я не могу дать своего согласия в связи с неожиданным драматическим оборотом. Один из наших техников занимался профилактической калибровкой эхоледомера и убедился, что защитное реле вышло из строя. Сгорел электродвигатель. Запасного мотора нет. Надо перематывать обмотку. Сами понимаете, что это за работа. Если придется погружаться, вновь полынью не отыскать. Тогда всем крышка. Я имею в виду тех, кто останется на льду.
Я не стал осуждать его за ложь, но в душе был разочарован: можно было придумать что-нибудь поумнее.
– Так я получу НЗ, командир, или нет? – произнес я.
– Продолжаете упорствовать? После всего того, что я вам сообщил?
– Да ради бога. Я и без вашего НЗ обойдусь.
– Моему старшему офицеру, торпедисту Ролингсу и радиооператору Забринскому это не по нраву, – заметил Суонсон официальным тоном.
– Меня не интересует, что им по нраву, а что нет.
– Они не могут позволить вам совершить ошибку, – продолжал командир лодки.
Они были не просто большими. Они были огромными. Пройти мимо них мне было ничуть не проще, чем ягненку мимо голодного льва. Правда, у меня был пистолет, но, чтобы достать его, пришлось бы раздеваться. Между тем я уже убедился, как быстро реагирует Ганзен при малейшей опасности. Ну достану я пистолет. Что из этого? Таких, как Ганзен, Ролингс и Забринский, не запугать. Не пускать же в ход оружие. Тем более против людей, выполняющих свой долг.
– И они не позволят вам совершить ошибку, – продолжал Суонсон. – Если не возьмете их с собой. Они сами вызвались сопровождать вас.
– Как бы не так, сами, – фыркнул Ролингс. – «Вы, вы и вы!»
– Они мне не нужны, – заявил я.
– Вежливость называется, – заметил Ролингс, ни к кому не обращаясь. – Можно было бы сказать спасибо, док.
– Вы подвергаете опасности жизнь членов экипажа, коммандер Суонсон. Вы же знаете, какие вам даны распоряжения.
– Знаю. Но я знаю и другое. В Арктике, как и в горах, у группы вдвое больше шансов на успех, чем у одиночки. Мне известно кое-что еще. Если люди узнают, что мы позволили врачу-штатскому отправиться на дрейфующую станцию, а сами, струхнув, остались в теплом уютном гнездышке, то репутация американских военных моряков будет здорово подмочена.
– Но как относятся ваши подчиненные к тому, что вы заставляете их рисковать жизнью ради доброго имени подплава?
– Вы же слышали, что сказал командир, – произнес Ролингс. – Мы сами вызвались сопровождать вас. Вы только взгляните на Забринского: он самой природой создан для героических поступков.
– А вы подумали о том, что может произойти, если в наше отсутствие начнется подвижка льдов и субмарине придется погружаться?
– Зачем напоминать об этом? – сказал Забринский. – Так и напугать недолго.
Я уступил. Иного выбора у меня не оставалось. Кроме того, как и Забринский, я принадлежу к тем, кого и напугать недолго. Я неожиданно понял, что иметь этих троих моряков рядом не так уж и плохо.
Первым сдался лейтенант Ганзен. Вернее, не сдался, поскольку Ганзену слово это было неведомо. Справедливее было бы сказать, что он первым проявил хоть какой-то намек на здравый смысл. Схватив меня за руку, он приблизил свое лицо к моему и, сняв снежную маску, прокричал мне в ухо:
– Дальше нельзя, док. Надо остановиться.
– У следующего тороса, – завопил я в ответ.
