Чувство, которое я испытал и от которого у меня заныло сердце, было ощущением непоправимости. Я похолодел от ужаса, чего не удалось сделать даже бушевавшему за стенами хижины шторму. Ужаса, что мы пришли слишком поздно. За свою жизнь я видел много покойников. Знал, как они могут выглядеть, но такого количества мертвецов одновременно мне еще не приходилось наблюдать. Они лежали бесформенными грудами, прикрытые одеялами, куртками, канадками и шубами. Я не поставил бы и цента, что хоть в одном из этих тел еще теплится жизнь. Тесно прижавшись друг к другу, люди лежали полукругом в дальнем конце помещения. Лежали неподвижно в стылой этой хижине, не подавая признаков жизни. Казалось, что они находятся здесь целую вечность.
Мы посадили Забринского на пол, прислонив его спиной к стенке. Сняв со спины тяжелый груз, Ролингс распаковал камелек, снял варежки и принялся искать сухой спирт. Ганзен прикрыл за собой дверь, расстегнул пряжки рюкзака, нагруженного консервами, и тот упал на пол.
Вой ветра и шипение керосиновой лампы лишь подчеркивали царившую в помещении гробовую тишину, поэтому, услышав грохот банок, я аж подпрыгнул. Следом за мной подскочил и один из «мертвецов». Человек, ближе всех находившийся ко мне, вдруг зашевелился. Повернувшись на бок, он сел, удивленно уставившись на пришельцев налитыми кровью глазами, выделявшимися на обмороженном, худом, со следами жутких ожогов лице, поросшем давно не бритой щетиной. Несколько секунд он не мигая разглядывал нас, затем, из гордости делая вид, что не заметил мою руку, самостоятельно, хотя и с видимым усилием поднялся на ноги. В следующую минуту его потрескавшиеся, шелушащиеся губы растянулись в улыбке.
– Долгонько же вы добирались. – Голос его был хриплым и слабым и, судя по произношению, принадлежал уроженцу Лондона. – Меня зовут Киннэрд. Я радист.
– Спирта? – спросил я.
Мой собеседник снова улыбнулся, попытавшись облизать потрескавшиеся губы, и кивнул. Содержимое стопки исчезло у него в глотке. Согнувшись пополам, он закашлялся так, что на глазах выступили слезы. Но когда радист выпрямился, глаза его ожили, а на бледных впалых щеках заиграл румянец.
– Если у тебя такая манера здороваться, приятель, – заметил он, – ты без друзей не останешься. – Наклонившись, он потряс за плечо своего соседа: – Эй, Джолли, старина, ты чего такой невежа, черт тебя побери. У нас гости.
Растолкать старину Джолли оказалось делом непростым, но когда он очнулся, то, сообразив, что происходит, вскочил на ноги невероятно проворно. Это был низенький крепыш с голубыми, точно фарфоровыми, глазами. Хотя он зарос не меньше Киннэрда, добродушное лицо его было румяным и отнюдь не изможденным. Однако губы и нос у него выглядели явно обмороженными. Ярко-голубые глаза с красными веками расширились от изумления, в уголках глаз появились приветливые морщинки. Насколько я мог судить, старина Джолли был из тех, кто быстро приспосабливается к обстоятельствам.
– В гости пожаловали? – с заметным ирландским акцентом пробасил Джолли. – Мы вам чертовски рады. Принимай их как полагается, Джеф.
– Мы еще не представились, – произнес я. – Я доктор Карпентер, а это…
– Чем не заседание Британской медицинской академии, старичок, – отозвался Джолли. Впоследствии я заметил, что слово «старичок» у него появляется в каждой второй или третьей фразе. Оно было неотъемлемой частью его речи, как и ирландский акцент.
– Доктор Джолли?
– Ну конечно. Здешний врач, старичок.
– Ясно. А это лейтенант Ганзен с американской субмарины «Дельфин»…
– С субмарины? – Переглянувшись, Джолли и Киннэрд уставились на нас. – Ты сказал с субмарины, старичок?
– Объяснения потом. Торпедист Ролингс, радиооператор Забринский. – Я посмотрел на людей, лежавших свернувшись калачиком на полу. Заслышав голоса, некоторые из них заворочались, один или два человека приподнялись на локтях. – Как они себя чувствуют?
– Двое или трое здорово обгорели, – отвечал Джолли. – Еще столько же свалились от переохлаждения и истощения. Но если дать им еду и согреть, через несколько дней оклемаются. Я заставил их лечь тесней друг к другу. Так им теплее.
Я сосчитал лежащих. Вместе с Джолли и Киннэрдом их было двенадцать.
– А остальные где? – спросил я.
– Остальные? – удивленно вскинул на меня глаза Киннэрд, но в следующую минуту лицо у него помрачнело. Ткнув большим пальцем через плечо, он сказал: – В соседнем блоке, приятель.
– А что так?
– Что так? – Он устало провел рукой по воспаленным глазам. – Неохота нам спать рядом с покойниками, вот что.
– Вам неохота… – Замолчав, я посмотрел на людей, лежавших у моих ног. Семеро проснулись, трое из них привстали, подпершись локтями, четверо лежали неподвижно, выказывая разную степень недоуменного интереса. У троих, которые все еще спали (или были без сознания), лица были закрыты одеялами. – Вас же было девятнадцать, – раздельно произнес я.
– Девятнадцать, – безжизненным голосом повторил Киннэрд. – Остальные… словом, им не повезло.
