Ночи тайного агента полностью

Главврач, Иона и еще три незнакомых психотерапевта стояли возле операционного стола со спящим на нем Муравьевым. Шлемы на головах позволяли копаться в мыслях, сознании, подсознании, памяти и многом ином определяющем личность. Вот они вдохновенно, если судить по напряженно-сосредоточенным лицам под шлемами, пробрались в нутро пациента, пытаясь скорректировать маниакальную личность на столе до нормы.

«Неужели им удастся из закостенелой сволочи слепить человека?» — я почему-то в успехе немного сомневался. Ведь даже из меня не удалось выковырять всего лишь собачьи повадки. А тут, изменить личность! Гордыня психотерапевтов, на мой взгляд, подобно их пациенту замахнулась на Божий промысел.

За стеклянной стеной следили за работой врачей Острожский, я, «архангелы» и еще с пяток студентов медиков. Я не понимал, чему тут можно научиться? Ну, пыжатся несколько человек над психом, даже испарина и капельки пота видны на лицах, но чему тут научишься? Потеть, корчить из себя Творца, лепящего личность? Короче, через пару минут я откровенно скучал, рассеяно наблюдая спектакль для глухонемых.

— Вы смотрели блок памяти в кольце? — отвлек от нудного зрелища Острожского.

— Да.

— И как прокомментируете явления накануне появления Михаила и Гавриила, перед пленением Муравьева?

— Никак.

— Никак?!

— А как комментировать необъяснимое? Я мог бы выдумать хоть сто теорий, но сам в них не поверю.

— Так может, то был Бог?

— Кто знает? Я и сам невольно задумываюсь: кто-то же контролирует Пространство, Время, Судьбы. Не мы же своим подглядыванием в веках. Даже Муравьев, сколько нагадил во Времени, да и ты вещал перед Моисеем несовместимую с доисторическими процессами проповедь и пса вернул не совсем в свое время, а История не изменилась. Значит, потуги Муравьева изначально обречены? И не мы подчистили парадоксы, мы лишь вернули больного профессора в наше время. Так кто же навел во Времени порядок?!

— Мне постоянно напрашивается ответ: то был глас Божий, Он пытался навести порядок во Вселенной. Мы все тогда изрядно напортачили.

— Не думаю. Если это был Он, то Он, скорее всего, шутил, ведь как-то надо в одиночестве скрасить вечность, а подправить Мир Он мог бы и без театральных представлений. Хотя, кто знает?

Я собрался возразить, но зачесалось под мышкой, и я рефлекторно полез за «блохой».

Острожский прокомментировал собачье поведение сочувственным взглядом, в нем не проскальзывало и маленького намека похожего на Ионины подтрунивания, но я густо покраснел.

Готовое сорваться с языка противоречие провалилось куда-то очень глубоко в подсознание, так глубоко, что и не вспомнить. Скрывая свою оплошность, спросил первое, что выудил в этой огромной пустоте:

— Меня удивляет неразрывность личных ощущений путешественника во Времени. Века в воспоминаниях не смешались, а выстроились в хронологическом порядке моих перемещений. До прыжка в прошлое я не знал, что со мной там произойдет, а разве это не парадокс? В средние века не знал или не помнил того, что случилось или случится со мной за тысячелетия до этого. Я никогда не знал не прожитого своего прошлого или будущего. А, казалось бы, еще до нырка в прошлое я обязан помнить, что со мной там произошло? Ведь оно уже было?! Как это объяснить?

— А никак. Принимай как аксиому. Ты же не мучаешься от того, что вода мокрая или лед холодный.

— Естественно.

— Совсем не так. В загадках мокроты, холода, жары и иных ощущений кроется не меньше загадок и чудес. Даже есть люди, лишенные подобных ощущений. Мы просто-напросто привыкли к неразлучным с нами свойствам организма. А условностями восприятия событий, во время путешествий в веках, нас, по-видимому, наградил Творец, оградив нашу психику от перегрузок. Иначе мы бы просто свихнулись, как он. — Острожский кивнул в сторону стола и колдующих возле него врачей в проникающих в мозг шлемах.

А тут неожиданно захлопали в ладони студенты, стеклянная стена уползла под потолок.

«Неужели коррекция завершилась?»

Врачи снимали шлемы, нечто снисходительно-поучающее отвечали обступившим их восторженным студентам.

А Муравьев, словно во сне, пытался отделить реальность от видений щипанием своей ляжки. Но легкая боль не смогла убедить его.

«Какой жуткий сон?» — недоумевал он, тщетно пытаясь проснуться, но еще никому не удавалось избавиться от сновидений наяву.

«Сначала кошмарные приключения в сумасшедшем доме, потом бега в веках. А я, словно монстр, все и всех крушу на пути к власти. А сейчас я голый, ну чем не рождественская утка на столе. А все вокруг чего-то веселятся. Кошмар! Дурдом! Если бы не сон, так сгорел бы со стыда! Не сон, а белиберда. Собрались счастливые бездельники у стола, словно голодная свора надеется меня съесть. Вот один уже руку протянул за вкусненьким угощением…»

— Здравствуйте, — протянул руку главврач.

«Так он же из моего сна в психушке. Поздороваться? Невежливо молчать, хотя, во сне никто мне не указ».

Муравьев рефлекторно пожал руку, рассердился за свое слабохарактерное поведение на поводке у сна, и принципиально не проронил слов приветствия.