Ночи тайного агента полностью

«Комар носа не подточит, − размышлял под монотонный гул мотора. — Пилюля, на вид, как конфетка. Наблюдатели ничего не поймут, а Холл к вечеру созреет».

Вечером Холл все еще не узнавал своего агента (он помнил меня исключительно грузчиком мусоровоза), но уже хмуро морщил лоб, по крайней мере счастья в нем поубавилось, и я искренне за него радовался. И задумался: оказывается, можно радоваться избавлению от счастья.

− Потопали? — хлопнул дворника по плечу.

− Угу, − услышал рефлекторный ответ — приятель все еще не всплыл из пучины воспоминаний.

− Холл, − обратился к нему на улице. — Ты, помнишь меня? Комиссар вздрогнул.

− Холл? Холл, Холл, − бубнил он.

«Нет, это еще дворник, а не сыщик. Придется подталкивать ленивую память».

− Ты — комиссар. Комиссар полиции целого космического сектора. В нем затерялась и крохотная Коммунария. Дошло?

В глазах полицейского плескались страдание, тоска, растерянность.

− На, проглоти еще.

Холл послушно сгреб два шарика. Мы сели на скамейку переваривать драже и приливы памяти.

Сначала комиссар спокойно сидел, затем прижал ладони к лицу и тихонечко заскулил, закачал головой под волчью песню души.

Мертвый глаз легонько загудел сервомеханизмом, повернулся стеклянным зрачком к скамейке.

− Пошли, пошли, − потянул хнычущего комиссара от греха подальше.

Мы вышли из скверика, прошли квартал и оказались у входа в дом отдохновения под плакатом: «Любовь — мечта библеистов, стала реально доступной всем лишь в нашем обществе». А чуть ниже подпись одного из пророков Нового Завета Коммунизма: Мудаченко. На плакатах Коммунарии встречались старые знакомые по Земным лозунгам, но появились новые. Кто − апостолы, кто — пророки или святые.

Надо было где-то переждать, но идти в дом коммунистической любви не хотелось. Напротив дома похоти стоял храм. Коммунарцам тоже необходима вера. Церковь похожа на православную, но с красными пятиконечными звездами на куполах, и серпом с молотом под каждой звездой. Серпастые и молоткастые вершины золоченых куполов смотрелись совсем неплохо, но мне эти атрибуты набили оскомину и на Земле.

«Что же там?» − Вновь вырос длинный и глупый нос Буратино. Да видно уж горбатого могила исправит.

Сквозь распахнутые двери храма неслось разноголосое пение: − Вечные лета апостолу Сталину, вечные лета апостолу Брежневу…

Под разукрашенными фресками сводами собралось десятка три-четыре прихожан. Стены увешаны иконами: архангела Железного Феликса, с маузером в одной руке и веревкой с петлей в другой; Пречистой Девы Марии Александровны с лысым и бородатым крохотным Лениным на руках; знаменитый в мое время поцелуй взасос Брежнева с Хоннекером. Здесь висела уйма святых Коммунарии. Кто с ружьем, кто с ножом, кто разворачивал свиток речей, другие вешали или топили неверных, но у всех светились нимбы над лысыми и волосатыми черепами. Зло на планете перекрасилось под добродетель.

Внимание всех приковал алтарь с бурыми потеками, словно высохшая кровь. На нем лежала пожилая женщина.

− Дети мои, − обратился к прихожанам поп в алой рясе и с золотыми серпом и молотом, в руках. − Сейчас свершится великое таинство Лафаргизации. Словно святые Лафарги, потомки апостола Маркса, состарившись, первыми добровольно ушли из жизни, так и эта женщина обретет Покой. Зачем ей больное тело, зачем требовать любви у молодых? Честно, мудро выпить Чашу Забвения и не мучить молодежь своими болячками, нытьем.

Красный поп освежил пересохшую глотку из большой хрустальной чаши, передал ее женщине: − Выпей.

Все в церкви затаили дыхание. Словно на средневековом аутодафе витали под сводами любопытство и страх.

Женщина сначала мелкими глотками, а затем все смелее и смелее перелила в себя содержимое огромной чаши, лишь несколько капель стекли по подбородку. Темно-красный напиток кончился, женщина выдохнула, и над головами пролетел легкий запашок кагора. Глаза заблестели, а с лица соскользнула печать тревоги и неуверенности.

− Ты, готова?

− Да, − пьяно мотнула головой героиня таинства.

Поп неуловимо быстро прочертил золотую дугу молотом ко лбу несчастной. Женщина опрокинулась на возвышение алтаря.

− Ах! − отразилось в сводах.

За молотом сверкнул в лампадах серп.

Кровь хлынула мощно, пузырясь в перерезанном горле. Так же быстро красно-бурый поток иссяк. Алтарь окрасился свежими алыми тонами.

Поп скрестил над головой окровавленный серп и молот: − Таинство свершилось, − тягучим басом пел он. − Геенна Огненная слижет все грехи, все очистит. Аминь!

Алтарь, словно под давлением пьяных глаз попа, покатился к разукрашенным огненной зубастой пастью дверям. Клыки распахнулись, на секунду сверкнув тугими языками газовых горелок, и захлопнулись за сброшенным в нее телом. Грянул хор певчих, а мы покинули храм.

Закат тлел последними светлыми тонами, вечерело.

Психиатрическая больница, наверняка, уже успокоилась, опустела. Остались только дежурные и пациенты. Пара браться за дело, но готов ли шеф?

− Ну, как, Холл, вспомнил?

Комиссар сжал кулаки, мотнул головой в сторону пустившего дымок кремации храма: − Неужели это не сон, Георгий?