Джонатан Мэйберри
Солдат лежит, мертвый.
Почти.
Но не совсем.
Так же как и мир.
Почти.
Но не совсем.
Его похоронили.
Но не под спудом грязи на глубине шести футов. Это было бы, наверное, даже приятно и принесло бы ему что-то вроде облегчения. Может, в этом была бы хоть какая-то справедливость. Но его похоронили не так. Не на кладбище. Уж точно не в Арлингтоне[63], где он должен был упокоиться по желанию его отца. И не на маленьком кладбище дома, в Калифорнии, где под мрамором и прохладной травой лежали его бабушка с дедушкой.
Солдат лежал в какой-то сраной дыре, в богом позабытом городке в самой заднице мира – округе Файетт, что в Пенсильвании. Не в земле и не в гробу.
Он был погребен под мертвыми телами.
Под множеством мертвых тел.
Их были сотни. Целая гора из тел. Она возвышалась над ним и окружала со всех сторон. Сминала его, душила и убивала.
Впрочем, они хотя бы не кусали его и не разрывали его плоть сломанными ногтями. Впрочем, что-то такое было, но не шибко много. Ни черта подобного. Во всем этом, возможно, прослеживалась некая ирония высшего порядка. Он был уверен в этом. Такой матерый убийца, как он, – и умирает из-за того, что на него взгромоздили гору трупов. Спокойная, пассивная смерть с некой толикой дурацкой поэзии в довесок.
Однако Сэм Имура был не особо поэтической натурой. Нет, он понимал и даже ценил поэзию, но не хотел иметь с ней ничего общего. Нет уж, спасибо.
Теперь он лежал, размышляя об этом. И не особенно заботился о том, что вот он – самый настоящий конец.
Ему было известно, что это ложь. В лучшем случае, проявление рационализма. Его стоицизм пытается позволить его страхам крикнуть еще разок: «Нет, все в порядке, все нормально, это хорошая смерть!», только это полная чушь. Никогда не бывало никаких «хороших смертей». Ни одной.
