Когда их тела сгорели, Харви произнес:
– Я всего лишь хотел быть хорошим репортером, папа. Никто не сможет с серьезным видом сказать: «Давайте отправим на выезд Харви Липшица!». Линкольн был великим президентом, а Липшиц – это просто курам на смех. Я не понимаю, почему ты этого так и не осознал.
Спустя несколько минут он понял, что больше не в состоянии наблюдать за тем, как они догорают. Обойдя дом по кругу, он вышел на Сэмпсон-стрит, где увидел множество с трудом ковыляющих людей, которые двигались с черепашьей скоростью.
Одним из них был Фрэнк.
Не раздумывая, Харви бросился к этому прощелыге. Никогда он еще не был так рад видеть своего идиота-оператора, как сейчас.
– Фрэнк, слава Богу! Бери свою камеру, нам надо…
Но Фрэнк не замедлил своего шага. И как только подошел достаточно близко, то укусил Харви за руку.
Харви закричал от боли, когда в него впились зубы Фрэнка. Он попытался оттолкнуть оператора прочь, но Фрэнк не сдавался, вцепившись в него, словно собака в кость.
Харви попробовал отпрыгнуть в сторону, но все, чего он этим добился – споткнулся и упал на спину. Теперь Фрэнк был сверху, оседлав его и сверля своими молочно-белыми глазами.
– Я не могу вот так умереть! Не могу! Это несправедливо!
Когда Фрэнк потянулся к его шее, последней мыслью Харви Липшица было: «А когда жизнь была справедливой?».
