– А видела бы она теперь мою жизнь! Я ничего не могу: ничего сделать, ни о чем подумать. Ни с кем поговорить, чтобы так спокойно расслабиться. Только если выпить, но тогда все разговоры сводятся к одному: почему? Друзья наши, я чувствую, начали меня избегать, и я понимаю, кто угодно устанет говорить об одном и том же, что я не виноват и что я не мог ничего изменить. Но только я не могу с этим смириться и спрашиваю у нее постоянно: «Оля, что мне надо было сделать, чтобы ты осталась? Почему ты ничего не сказала? Почему не дала мне шанс всё исправить?» Но только ответа мне уже никто не даст.
Антон понуро сидел на подоконнике и виновато смотрел в пол.
– Я не знаю, что у тебя за проблемы. Верю, что все серьезно, тебе не 13 лет, чтобы из-за ерунды убиваться. Наверное, думаешь, что жизнь у тебя не сложилась.
– Не сложилась.
– Друзья, наверное, все забыли.
– Забыли. Забыл. Один друг. Женился, уехал. Теперь созваниваемся, но я же слышу, для него проблемы героев сериалов более близкие, чем мои.
– С семьёй, наверное, не общаешься.
– Мать всё время пилит, что я не женюсь и не увижу внуков. Отец зудит, что я ни к чему в жизни не стремлюсь и никогда ничего не достигну.
– Ну и женщина тут, конечно, должна была быть. Расскажи про нее.
– А что рассказывать? Я её любил, она меня нет. Я надеялся, она дружила со мной. Она встречалась с парнями, влюблялась и страдала, а я утешал и верил. Она вышла замуж, но я знаю статистику разводов. Но три дня назад она родила ребенка. Я видел их фотографии, все такие счастливые, и надежды у меня больше нет. Я прожил 28 лет…
– 28? Оле тоже было 28, когда…
– Ну да, 28 лет я прожил и понял, что дальше смысла нет. Слушай, у нас правда много общего, и у тебя правда очень грустная история, и теперь мне это всё совсем не кажется забавным, хотя раньше немного казалось. Ну, так легче было. Но всё равно, это другое. У нее была семья, я не знаю, как вы там ладили – это ваше дело. Но она была не одна и могла идти дальше: завести детей, быть взаимно любима теми, кто лет 10 точно не предаст – довольно большой срок, между прочим. А я один.
– Так кажется. Всем так кажется, когда грустно. Потому что хочется быть любимыми всё время, а не только в день рождения и нечастые моменты встреч с родными. Ты не подумай, я не изображаю психолога, просто, когда умирает человек, чтобы с ним разговаривать, приходится думать за обоих. И понимать лучше, когда уже нет в этом смысла. Так вот, нам всем хочется, чтобы нас постоянно любили и ценили (хотя сами-то мы к этому не всегда готовы). А если не так, если не постоянно, то, значит, всё: никто меня не любит, никто не понимает. Но серьёзно: я тут стою, первый раз тебя в жизни вижу, но мне не всё равно. Неужели ты думаешь, что ей, и ему, и им – всем тем, кто тебе дорог, – тоже будет всё равно? Ты просто не даешь им шанса, и это просто… подло! Подло, серьёзно тебе говорю, подло!
– Олег, давай вот без этого!
– Нет уж, послушай! Раз уж собрался умирать, слушай, чего тебе терять? Потому что ты спрыгнешь, но проблемы останутся. Просто ты оставишь их всем этим людям, которым ты важен. И не просто, блядь, оставишь, ты сбросишь эти проблемы на них с двенадцатого этажа. Так что ты будешь спокойно в земле, а они будут ходить, раздавленные этим грузом, и разговаривать с тобой, и спрашивать тебя, зачем ты так с ними поступил! Но только ты не ответишь.
– Да не будет никто…
– Будет, будет! Иначе бы ты так не делал! Тебе не хватает общения с другом, с любимой, с семьёй, и вот так ты пытаешься с ними пообщаться. Но это же нечестно! Я знаю, о чем говорю. Три года, три ёбаных…
– Эй, эй!
– Три ёбаных года я живу с большой семьей! Два года я жил с женой, а три года живу с отчаянием, с бессилием, с унынием. С ними я засыпаю, с ними я просыпаюсь. Я смотрю в зеркало и вижу не себя – я вижу свою беспомощность. Я инвалид, у которого вместо чувства собственного достоинства ощущение абсолютного бессилия.
Пауза.
– Я не знаю, сколько раз я должен повторить это, чтобы ты понял: нет ничего на свете хуже, чем осознавать, что дорогому человеку плохо, а ты ничего не можешь изменить. Ничего!
– Ты прав. Ничего. Мне жаль, это всё очень трогательно и берет за душу, но ничего изменить уже нельзя. Решение принято.
– Ну, если так пафосно, то подумай уж так, что это судьба. Ну да, а что? Это судьба, что сегодня день рождения моей жены, которая выбросилась из окна, и я в этот день в этом доме совершенно случайно встречаю тебя, пытающегося выброситься из окна, на том же двенадцатом этаже, в те же 28 лет. Бывает ли столько совпадений! Это судьба, серьёзно, мужик!
– На самом деле, забавно, – Антон снова улыбнулся, вспоминая знакомое. – Ты сейчас говоришь, как Фиби из сериала «Друзья», когда она по телефону отговаривала какого-то чувака покончить с собой, тоже типа много совпадений было.
– Ну да, только она маму в пример приводила.
– Ага, мужика там звали Эрл, а маму у нее Перл.
– И работа у них типа была одинаковая, и ещё что-то.
– Ну да, только, кажется, она там половину всего на ходу выдумывала, лишь бы его остановить.
