Я достала из второго пакета небольшую бутылку, но побоялась отвинтить крышку, потому протянула графу закрытой. С уксусом я поступила так же и продолжила безучастно наблюдать, как граф взбивает всё это в стакане. Вернее, я пыталась не признаваться себе в том, что не могу оторвать взгляда от его рук, словно они совершали не тупое круговое движение, а виртуозно скользили по клавишам рояля. Вдруг руки замерли, и граф одарил меня испепеляющим взглядом, заставив отвернуться и вцепиться пальцами в выступ кухонного островка.
— Простите, Ваше Сиятельство. Я не могу контролировать мысли, — отозвалась я, оставшись спиной к раковине. — Знаете, в школе нам рассказали, почему соус «винегрет» стал названием нашего свекольного салата. Ко двору Александра Второго пригласили французского повара — кстати, помнится, его тоже звали Антуан. Русские повара по-французски не могли толком изъясняться. Видя, что те поливают свекольный салат уксусом, француз воскликнул «винегрэ». Наши повара подхватили: винегрэ, винегрэ… Так этот салат из свёклы стал называться винегретом. Простите, — тут же добавила я, поняв по каменному лицу, что мои россказни графу не нужны. — Конечно же, всё это вам хорошо известно.
Потому я покорно согласилась замесить тесто для пирога, пока граф аккуратно очищал яблоки и нарезал их идентичными дольками. Я не сомневалась, что в его исполнении изобретение сестёр Татен будет иметь поразительный вкус. Краем глаза я продолжала следить за его лицом, которое из каменного вновь стало живым. По губам скользила добрая улыбка, которой я никогда прежде не замечала. Вампир казался совсем живым, мягким и домашним, и подобное оживление мне не нравилось. Слишком мучительно потом оказывалось возвращение мёртвого садизма.
— Андре Моруа сказал, что кулинария такое же искусство, как музыка и живопись: музыка услаждает наш слух, живопись зрение, а кулинария вкус, — вернул меня к действительности голос графа.
Он уже достал из духовки карамельные яблоки и теперь раскладывал тестом.
— Салат и пирог… С учётом того, что их будешь есть только ты, я не стану ничего больше готовить. Но если ты нагуляешь аппетит, заедем в магазин. Какой-нибудь ведь открыт ночью?
— Не беспокойтесь обо мне. А мы собрались гулять?
Молчание я приняла за утвердительный ответ и покорно уселась за стол, который граф умело засервировал на две персоны.
— Раз тебе так хочется, я сделаю вид, что могу есть. Я даже попросил Лорана купить белое вино, хотя французы его и не любят. Но тогда я не поддамся искушению налить себе ещё один бокал…
Вновь его губы растянулись в кошачьей ухмылке, и я едва слышно пролепетала:
— Быть может, вам стоит налить себе ещё…
Никакие заверения вампира в доброте не могли остановить бег мурашек на моей бледной коже.
— Катья, — голос графа стал дивно певучим. — Я себя контролирую, и эту неделю ты можешь забыть все страхи. Ты ведь не боялась моего сына. Вот и относись ко мне как к врачу. И, поверь, моя терапия будет намного действеннее, хотя я и не слушал никаких курсов в Кембридже.
— Я не хочу больше терапии, — простонала я, расправляя на коленях салфетку не потому, что граф поставил на стол салат и плетёнку с ломтиками французского батона, а чтобы скрыть, хотя бы для себя самой, дрожь в коленках.
— Хорошо, — граф уселся напротив и тоже расправил салфетку, передразнивая меня. — Продолжай называть это установкой блока. Но ведь это тоже своего рода терапия. Пожалуйста, не смотри на салат. Это не картина.
Он разложил салат по тарелкам, и вновь на долю секунды мне почудился на его щеках живой румянец, и сердце кольнуло схожее сожаление, которое овладевало мной рядом с Клифом — отчего он не живой, отчего я не могу в жизни встретить подобного мужчину, ведь существуют же они не только в кино и на плакатах магазина ИКЕЯ.
— Сейчас, — проговорил граф, разделяя ножом на равные квадратики салат на своей тарелке, — когда я не помню больше вкуса пищи, кулинария действительно стала для меня искусством и наукой. В моё время великие умы возмущались, что врач, чтобы прописать миллиграммы лекарств, должен иметь диплом о высшем образовании, и этот же врач доверяет себя кухарке, которая ежедневно прописывает ему килограммы пищи. Где тут логика? Для французского гастронома девятнадцатого века Решардона она была в следующем: кулинария с одной стороны — искусство, а с другой— наука, опирающаяся на все достижения физики, химии и других отраслей естествознания. Если раньше повар жил опытом предшественников, которые путём проб и ошибок находили наиболее удачные сочетания продуктов, то теперь он должен быть человеком высокообразованным… Знаешь, я всякий раз, стоя на кухне, чувствую себя великим химиком, который должен доверять знаниям, потому что отведать своего зелья не может, а убить того, ради кого готовишь еду, стало бы для меня полным фиаско. И всё же ешь. Я давно не упражнялся в кулинарии, потому выбрал для пробы лишь яйца да салат. Но если ты позволишь кормить себя каждый вечер, то напоследок я смогу приготовить для тебя нечто незабываемое… Прошу тебя, ешь.
