— Это другая история. Отец Тересы был одним из самых влиятельных торговцев в Калифорнии и считал меня слишком хорошим, чтобы оставлять на службе русским. Он предложил мне свою младшую дочь в обмен на мои торговые связи — предлагал пай в семейном бизнесе. Аните только исполнилось тринадцать, она была хороша и умна, и сказала любимому папочке, что будет счастлива со мной. Во всяком случае Тереса именно так передавала мне её слова. Я долго тянул с ответом — это предложение стало громом среди ясного неба. Я вдруг понял, что безумно влюблён в эту девочку, но на кон ставилась вся моя жизнь — я был на хорошем счету в Компании, у меня появились деньги, и главное — я начал подумывать о возвращении в Петербург. Женитьба на Аните приковала бы меня цепями к Калифорнии, навсегда превратила в Дона Антонио и… Мне предстояло перейти в католичество, и Тереса была готова стать мне крёстной матерью. Отец Аниты ждал ответа. И Анита ждала ответа. Теперь мне было дозволено танцевать с ней, а однажды украдкой она подарила мне поцелуй. Он решил всё, и я официально попросил её руки, когда отец приехал по делам из Санта-Барбары в Монтерей. Анита покинула дом сестры и отправилась с ним к матери, чтобы та дала ей наставления в семейной жизни. Больше я её не видел.
— Почему? — спросила я, когда с его последнего слова прошли пять минут.
— Я поехал в Колонию, чтобы сообщить о своём уходе. Тогда и вскрылись недоимки, и мои слова о необходимости взяток не были восприняты всерьёз. Они продержали меня под арестом две недели, пока не пришёл компанейский корабль, но прежде, чем отправиться в Россию, ему надлежало зайти в Монтерей для погрузки. За день до отплытия из Монтерея в Ситху мне стало очень плохо, но я не предал тому значения, считая небольшим отравлением. Думал, что дождусь возвращения судового врача, который ночевал в городе, но не дожил до утра. Падре не дал разрешения на захоронение на кладбище миссии, потому что я не был католиком, но Тереса, её муж и начальник таможни вынудили падре дать разрешение закопать моё тело хотя бы за оградой. Наш корабль должен был отплывать. Они оставили моё тело испанцам. Те меня похоронили, а потом Габриэль оживил…
— Как?
— А это тебе знать не обязательно.
— И?
— Я уехал подальше от Монтерея и Санта-Барбары. Я боялся, что могу убить Аниту, хотя Габриэль и научил меня утолять голод не людьми, но мы, европейцы, по натуре слишком жестоки, и смерть лишь усиливает наши звериные качества. Чтобы любимая дочка не шибко горевала о русском женихе или больше для процветания бизнеса через полгода отец выдал Аниту замуж за бостонца, но тот обманул надежды тестя, бросил бизнес, решив, что заработал достаточно, и увёз молодую жену в Массачусетс, где она родила ему трёх детей. Она могла бы родить и больше — семнадцать, как её мать, но американская семья её мужа попросила Аниту остановиться и отправила доучиваться в школу, чтобы она хотя бы научилась писать по-английски. Думаю, французский ей не пригодился. Ты довольна моим рассказом?
— А Алехандро? — едва выдохнула я. — Он пытался вас убить, я слышала это на церемонии…
— Совсем не из-за сестры. Это случилось раньше смерти Марии-Круз. Я обыграл его в кости. И при жизни он смирился с решением Габриэля. Удивительно, насколько живой человек не в силах разглядеть вампира. Я принимал Габриэля за живого, когда ходил к ним в деревню рисовать…
— Вы жалели о смерти Марии-Круз?
— Нет, это стало облегчением. Я не жалел и о сыне. Я знал, что такое жизнь байстрюка. А на его матери я никогда бы не женился, у меня не было силы духа отца. Я жалел об Аните. Её единственный поцелуй я запомнил на всю жизнь.
— И вы уехали в Париж?
— Не сразу, у меня не было ни гроша в кармане. Я жил с индейцами в Санта-Крузе, чтобы не попасться случайно на глаза знакомым в Монтерее. Потом началась золотая лихорадка, и я перебрался в Колумбию, пока в городок не набежало золотоискателей. Годы летели быстро, я накопил денег и перебрался на восточное побережье, где встретил Дега и его семью… Потом отправился с ним в Париж. И с тех пор я парижанин. А теперь припаркуйся где-нибудь. Время проститься.
Две минуты, пока я искала, где остановить машину, граф молчал, потом, не говоря больше и слова, перебрался назад, но крышку не захлопнул.
— Катенька, ты не мёртвая ветка можжевельника. Габриэль научил меня выбирать живые.
Когда я склонилась над графом, его глаза уже были закрыты, и выглядел он обыкновенным покойником. Я позвала его тихо, потом настойчивее, но он больше не отозвался. Я склонилась к его лицу и запечатлела на лбу короткий поцелуй.
— Спасибо вам, Антон Павлович, — прошептала я, но он не возмутился упоминанию своего забытого имени.
Лицо его застыло в безмятежности смерти. Я опустила крышку гроба, повернула ключ, кликнула до сих пор мертвенно-неподвижно сидевшую в кресле собаку, решив выгулять перед полётом. В ближайшую урну я опустила ключ, борясь с желанием открыть гроб и заставить господина Сенгелова взглянуть на меня в последний раз. Моя калифорнийская жизнь закончилась.
========== Глава 38 ==========
