Я вопрошала полный стакан. Я стала завсегдатаем винного отдела. Я испробовала все дорогие французские вина, но задержалась на «Бордо». Я пила каждый день и сервировала письменный стол на двоих, чтобы посмеяться над своей глупостью.
— Как надолго ты в Питер? — спрашивала Даша, а я в ответ лишь пожимала плечами.
Я говорила на каждый перевод, что вот он-то точно станет последним, но так ни разу и не открыла сайт с авиабилетами и не обновила профиль в Linked-In. Я знала одно, что если и вернусь обратно, то точно не в Сиэтл. Я не хочу вновь услышать фразу: «Он тебя бросил». Нет, чтобы бросить, надо хотя бы взять, а он даже ни разу не поцеловал меня, если не брать в расчёт вырванные мной поцелуи в вечер нашего знакомства и в спальне миссис Винчестер. Нет, он меня не бросал. Это я сама придумала себе сказку и теперь запивала её солёным от слёз вином. Я виновата сама.
Вы, Антон Павлович, ни в чем не виноваты. Я хочу, чтобы вы знали, что я теперь это знаю. Я не стану перечитывать написанное. Я не хочу ничего править. Здесь записаны все мои мысли: правильные и неправильные. От августа до августа.
Если вы спросите, какая нынче в Питере погода, я отвечу словами вашего русского тёзки: «Не жарко… В такую погоду хорошо повеситься». Только ваш французский тёзка научил меня тому, что «вы красивые, но пустые. Ради вас не захочется умереть». И ещё французы несомненно знают толк в вине…
Искренне Ваша, Катенька.
========== Глава 40 ==========
Прогулка с собакой освежила голову, а вино смыло грязь, которой я нахваталась во время падения на асфальт. Сохранив файл, я отправила его на печать и сделала заказ на переплёт. Сняла со стены открытку с видом ангела и выключила свет, чтобы подписать её в полной темноте, даже закрыв глаза. «Благодарю за каникулы в Питере». Да вот так вот коротко — «Питер», не Санкт-Петербург, не Петербург, а Питер, потому что того города, который знал Антон Павлович Сенгелов уже не существует. Вернее он остался лишь в его воспоминаниях, и я понимала, отчего господин Сенгелов не пожелал увидеть город вновь. Он не приехал в Санкт-Петербург по той же причине, что не поехал в Форт-Росс и Монтерей. Он не хотел лишних воспоминаний. Он не хотел вновь пережить свою прежнюю жизнь. Он не желал возвращения. Он шёл вперёд. Туда следовало пойти и мне.
Сидя в тёмном зале Театра Музыкальной Комедии, смотря с закрытыми глазами на танцующих на сцене актёров мюзикла «Бал вампиров», я чётко решила для себя забыть всё то, что удерживала меня в том страшном эфемерном мире настоящих вампиров, где каждую секунду человеческая жизнь висела на волоске. Завтра я отправлю в Париж посылку, удалю файл с компьютера и постараюсь забыть жуткий август прошлого года и все имена, которые рождали в моей голове безумные образы. За лёгким поздним ужином, последовавшим за спектаклем, я сказала Даше, что весь смысл мюзикла заключается в единственной строке арии графа фон Кролока: «каждый волен себе по вкусу выбирать божество и храм». И отказываться от своего божества.
На следующий день я получила свою переплетённую исповедь. Даже не открыв, вложила её в конверт вместе с двумя открытками — своей прощальной и той, где Антон Павлович называл себя моим покорным слугой, добавив к ним толстую пачку распечатанных с телефона картин из фондов этнографического музея. Ксерокопию о смерти Павла Васильевича Сенгелова я порвала и выкинула. Теперь оставалось последний раз прогуляться с Хаски. Я нашла в себе силы расстаться с собакой, потому что, в моих глазах, она олицетворяла собой самую сильную связь со страшным миром вампиров. Даша подыскала для неё прекрасную семью, переехавшую в дом в Репино. Хаски сошёлся с детьми и не казался слишком уж обиженным на меня, потому я оставила его новым хозяевам со спокойной совестью.
Между тем я потратила довольно времени на заполнение анкет на сайтах маркетинговых фирм и наконец получила несколько приглашений на собеседование, первое в Лос-Анджелесе. Я купила билет, прибралась в квартире, отдала Даше тёплые вещи, поела напоследок пышек в знаменитой пышечной на Большой Конюшенной и заказала такси в Пулково на четыре утра. Несмотря на активность, все две недели после завершения дневника я казалась себе не собой, будто на этот раз умерла «Катенька», а та, что возникла на её месте, до сих пор не обрела ни собственного вида, ни нового имени.
Со мной не было ничего, даже собаки. Маленький чемоданчик с ноутбуком и парой-тройкой сменной одежды прекрасно вписывался в размеры ручной клади, так что с распечатанным посадочным талоном я сразу направилась к стойкам пограничного контроля. Жутко хотелось есть, и оттого очередь двигалась мучительно долго. Наконец я оказалась перед лицом пограничника. Он подозрительно долго рассматривал меня, будто я действительно больше не походила на ту полную странных надежд девочку, которая фотографировалась на российский паспорт.
— Домой едите? — наконец спросил он меня бесцветным голосом, который, похоже, программируют всем работникам пограничных служб вне зависимости от национальности.
