— Чтобы семь часов пролетели незаметно. И, — он сделал паузу, которая заставила меня напрячься. — За твоё приглашение на работу и мой новый альбом.
Никогда ещё вино не было таким вкусным. И никогда время не летело так быстро. С каждой минутой Колин всё меньше и меньше напоминал мне Клифа, да и сходство его с Ринго тоже было мимолётным, обманчивым. Говорил он иначе, чаще убирал с лица чёлку, даже футболка его после самолёта не выглядела такой мятой, как было всегда у Клифа. Я специально искала отличия, чтобы найти в себе силы согласиться на свидание через три дня.
Наконец в тишине гостиничного номера я осталась один на один со своей рукописью. Листы выглядели нетронутыми. Я открыла последнюю страницу, где после слова «Катенька» изначально оставалось больше половины чистого листа. Теперь там красовался лёгкий карандашный набросок меня в образе крестьянки, только со спины. Ни подписи, ни слова. Да и что Антон Павлович мог добавить к рисунку, который требовал от меня оставить своего создателя в покое. Я повернусь спиной к прошлому, я пойду вперёд. Сегодня мне надо выспаться, а завтра пообедать в какой-нибудь замечательной мексиканской забегаловке, где подают настоящие тако — не хрустящие американские тортиллы, а мягкие кукурузные лепёшки. Наконец я была голодна до еды и до жизни и, конечно, хотела спать. Но после горячего душа я не отправилась прямиком в постель. Я открыла свой ноутбук и извлекла из корзины файл рукописи. Пусть о ней узнают, пусть считают Катю плодом моей фантазии. Это отчасти верно, ведь я выдумала и себя, и свою жизнь.
Маркетинговая фирма предложила мне неплохую зарплату. Хотя работа и не сулила быть чем-то сказочно интересным, я приняла предложение, потому что прочитала послание, проснувшись в квартире Колина.
— Значит, остаёшься? — спросил он сонно, делая вид, что не заглядывал через плечо.
— Пока остаюсь.
— Пока — это звучит как вечность.
Мы не лезли друг другу в душу с глупыми признаниями, но когда я предложила Колину поехать в Сиэтл на День Благодарения, он тут же согласился, обещая за родительским столом следить за своим языком, с которого слишком уж часто слетали слова на букву F. Что поделать, это стало неотъемлемой частью американской речи, и даже мои пятилетние братья с довольной улыбкой смаковали запретные слова. Впрочем, бесполезно избавляться от слов, которые лучше всего описывают действительность. Она такова, что её приходится разгребать, чтобы отыскать благоухающий цветок.
— Ты уверена, что поедешь одна? — спросил Колин, когда я сообщила ему, что первого ноября должна быть в Сан-Франциско.
— Это кладбище, это не тусовка. За одну ночь ты не успеешь соскучиться.
Для хэллоуинской вечеринки я не раздумывая купила себе костюм индейца. Колин был ковбоем, потому что играл в эту ночь со своей группой. Я не пила, решив выехать из Лос-Анджелеса не позже часа ночи, чтобы утром быть в Монтерее. Пару часов мне должно хватить, чтобы побыть с Клифом в парке. Я уеду оттуда до того, как сядет солнце и начнётся официальный День Мёртвых.
Глаза перестали болеть, и даже в рассветный час не пришлось надевать солнцезащитные очки. Отыскав для машины укромное место на парковке супермаркета, я позволила себе поспать несколько часов, затем купила кофе, набрала фруктов и выпечки и, конечно, купила один сахарный череп и букет цветов. El Dia de los Muertos обязан стать для меня днём живых.
В парке не оказалось никого, кроме смотрителя. Я сказала ему, что хочу отдать долг мёртвому, и он даже пообещал сохранить до завтрашнего дня мой алтарь. Я спустилась по лестнице, не ощутив никакой дрожи, быстро нашла место сожжения Клифа и опустила на землю пакет. Я нарисовала его портрет достаточно правдиво, потому что уже второй месяц каждый день видела похожего на него мужчину. Рамку я выбирала долго, но остановилась на простой деревянной. Рядом я разложила цветы, фрукты и выпечку, а прямо перед изображением Клифа поставила сахарный череп. Теперь оставалось обратиться к его духу. Я не стала шептать. Я говорила в голос, не думая, что кто-то станет подслушивать:
