Спальня пустовала. В гостиной и кухне тоже никого не оказалось. Я медленно открыла шкаф, накинула кофту, сунула ноги в балетки и простояла так ещё, наверное, с минуту, наслаждаясь эфемерным одиночеством. Но лишь я щёлкнула замком шкафа, как тут же распахнулась входная дверь. От неожиданности я даже не поблагодарила графа за галантность и подаренную минуту свободы. Моя благодарность его не интересовала, его заботил пучок, в который я стянула волосы перед душем. Игнорируя боль, я стащила резинку и распушила лохмы. Граф одобрительно кивнул и, к счастью, не подал руки.
Клиф стоял подле мотоцикла и задумчиво глядел в нашу сторону. Задумчивость в тот момент определялась медленным кручением на руке шлема. Однако стоило графу спуститься на дорожку, он тут же повесил шлем на багажник и спрятал руки в карманы, на жуткий американский манер безобразно оттопырив джинсу. Вчерашний шарм сменился мятой чёрная футболкой и замшевой курткой с драной, на индейский манер, бахромой. Лоран на этот раз выглядел подстать дружку — в потёртых рваных джинсах и сером растянутом свитере. Сомнений не было — раз папу не удалось уложить спать, его следует доконать американским шармом.
Оба выстукивали кроссовками нетерпеливый такт. До моего появления граф явно успел отчитать их или хотя бы наградить тем взглядом, которым встретил меня. Что ж, со своим парижским вкусом нечего соваться к нам на Дикий Запад… Нет, в тот момент я эту фразу не подумала, ощущая спиной холод французского айсберга. Лоран подарил мне желанное спокойствие, и я не смела нарушать его хрупкое равновесие игрой с графом. Оставшиеся до воскресенья часы я буду послушной куклой. Благо Клиф сдержал обещание и позаботился о культурной программе графа на первый вечер. Я даже не ожидала! Однако моё благополучие всецело зависело от благосклонности этого поистине странного парижского художника. И если ему вдруг не понравится блюз…
— Идём?
На локоть тут же легла ледяная ладонь графа, и я вздрогнула не от страха, а холода, и тут же прокляла свою несдержанность. Граф пустил в моё тело тепло, но кто даст гарантию, что он не усыпит по привычке мой мозг, и главное — свой. Лоран может и не успеть остановить голодного вампира… Голодного? Было слишком темно, чтобы оценить разлившуюся по щекам графа палитру. Оставалось надеяться, что на столешнице осталась пара пустых бутылок.
Мы шли медленно вдоль обочины, то и дело останавливаясь, чтобы пропустить спешащие на концерт машины. Клиф не вынимал рук из карманов, словно боялся дать им волю. Лоран тоже отступил от него шага на три — рукой не дотянешься. К чему такие предосторожности? Вы, двое, не выказывали при мне никаких сантиментов. Значит, умеете прекрасно себя контролировать, или в присутствии графа даже вы теряете контроль? Или мёртвые чувства нечто иное, не подвластное живому разуму? Или же я создала миф безразличия, чтобы оградить себя от лишней боли, и просто не замечала ваши знаки внимания друг к другу? Как вы вообще, такие разные, способны быть вместе? И эти джинсы, и эту футболку, Лоран, тебе привёз Клиф. Он не понимает, насколько далёк от тебя…
Я пыталась не думать об их любви, но слишком сильную встряску получили сегодня мои чувства, чтобы оставаться равнодушной к этой парочке. Я весь год мерила их поведение по шкале живых чувств. И сейчас я смотрела в узкую спину Клифа, как смотрят на манекен, не видя пластик за красивой одеждой. Это был живой человек, который не мог принадлежать замазанному белилами вампиру. Под моим пристальным взглядом Клиф даже походку изменил. Бахрома теперь почти не болталась, он шёл ровно — так, как не ходил никогда, и ужас… Я поняла, что вижу не Клифа, потому что на нём была чужая куртка. Я видела её настоящего хозяина — старого индейца. Как же одежда меняет человека! Я даже головой затрясла, и вот Клиф вновь заковылял вразвалочку. Тьфу ты… Я совсем привалилась к руке графа, или это он приобнял меня, чтобы я не оступилась в темноте. Или же ему было так удобнее читать мои мысли. Ну и пусть, я не могу не думать вовсе. И тем более — не думать о Клифе.
В открытом амфитеатре было негде яблоку упасть. Только Клиф способен достать билеты за один вечер, пусть и в боковую секцию, где сидели прямо на траве. По желанию графа мы устроились подальше от толпы — он прятался то ли от музыки, то ли от людей. Я тоже поспешила отойти, заметив уголок на каменной скамейке, и радостно ощутила под собой реальное тепло камня. Одиночество длилось не дольше минуты. Граф присел у моих ног, даже не взглянув на меня. Он предпочёл моё общество обществу сына и его возлюбленного, похвально! Кожа его вернула усталую бледность, и он даже с каким-то живым интересом глядел на сцену, где шли последние приготовления. Или думал о Лоране… О разговоре в кабинете, оставившем в обоих почти человеческий осадок. Граф обернулся, и мы долго глядели друг другу в глаза. Он что-то видел в моих, а я в его — лишь моё собственное отражение.
