Одной рукой я продолжала сжимать горлышко пустой бутылки, а второй разглаживала на коленях смятый в сердцах комикс. С показавшейся мне в тот миг глупой ухмылкой Клиф протянул ветхую страницу, непонятно когда — полвека назад или накануне — аккуратно вырезанную из журнала, где чёрным по белому были отпечатаны картинки с изображением крепости Форт-Росс. Картинки, которым, по мнению Клифа, я должна была умилиться. Что же, наверное, мне стоило порадоваться, что кто-то вообще подумал, что мне что-то может быть интересно… Хотя после вчерашнего высмеивания комикса о вампирах, Клиф не смел ожидать от меня иной реакции.
Я тёрлась спиной о перила и пыталась понять, что заставило меня вести себя так, словно я была патриоткой России. Наверное, тыканье графа в мою несостоятельность как американки обнажило нервы, и Клиф стал последней каплей. Я забурлила, как сода гашёная уксусом. Нет, я не исходила слюной, американская жизнь научила меня высказывать своё мнение тихо, но чётко — только в тот момент я позабыла ещё одно главное правило — никогда не переходить на личности. Всему виной сковавший меня с парижанином страх. Он слишком резко отпустил моё тело, и мозг не успел включиться. К тому же, я была пьяна и потому напрочь забыла все правила.
Это был высокохудожественный комикс — отличные зарисовки деревянных строений крепости, что делало художнику честь. Он их восстановил по старым акварелям, ведь землетрясение в начале двадцатого века полностью разрушило крепость, а восстановление началось лишь при Рейгане, спустя четверть века после создания комикса. Из себя меня вывел бородатый мужик в тулупе и ушанке, который грозил кулаком бравому американскому парню.
— Где медведь? — зарычала я и ткнула комикс в ставший слишком большим нос Клифа.
Чёлка дёрнулась, и байкер отшатнулся от меня.
— Ты для чего мне это подсунул? — я шагнула к нему, чтобы не повышать голос. — Я и без того прекрасно знаю, что ты все ещё живёшь в бункере и ждёшь, когда СССР нападёт на вас!
Какого черта Форт Росс, я никогда не говорила ему, что меня хоть как-то интересует судьба русской крепости. Да, я всплакнула, когда губернатор Шварценеггер попытался закрыть её, оправдываясь тем, что парки, не пользующиеся популярностью, в рамках строгой экономии бюджета финансировать не стоит, и, как налогоплательщик, я его поддержала и молча проигнорировала воззвание русской общественности обратиться за помощью к российскому правительству, чтобы русско-американское наследие стало финансовой ответственностью обеих сторон. Я не разделяла мысль, что раз две сотни лет российский флаг развевается над калифорнийской землёй, то Россия обязана постараться, чтобы так было всегда. В то время меня больше забавляла реакция коллег. Сделав удивлённые глаза, они заявили, что никогда не слышали о таком парке и даже не предполагали, что в Калифорнии когда-то были русские, хотя все гуляли по «русским холмам». Они были абсолютно уверены, что город Севастополь, где выращивают знаменитые калифорнийские яблоки «Гравенштейн», произошёл от какого-то индейского слова, а «Русская речка» совсем нерусская, а просто «быстрая», потому что никто никогда не видел её названия на карте, а на слух «Russian» и «rushing» легко спутать… А вот с Клифом я не обсуждала Форт-Росс, потому что обидеть американца, тыкая его носом в собственное невежество, очень легко, а в то время я не желала обижать своего бойфренда.
Теперь же, будто в отместку за пережитое с графом унижение, в котором были виноваты оба, и Лоран, и Клиф, я испортила сдобренный отличным вином вечер… Вино, комикс… Чёрт бы тебя побрал, Клиф! Неужели ты знал, что останешься со мной наедине… Впрочем, эти мысли взорвали мозг уже во время ожидания примирения, а в момент прочтения комикса я совсем не думала о том, что меня разыграли как карту…
Тогда я думала о том, как по-дурацки американцы утрируют собственную историю. Крепость Форт-Росс первую половину девятнадцатого века принадлежала Российско-Американской Пушной Компании и снабжала охотников на Аляске съестными припасами. И когда стало выгоднее покупать продовольствие у американцев, чем выращивать самим, крепость и прилегающие земли продали соседу Джону Саттеру. История русских поселенцев на этом закончилась — одни уехали обратно в Россию, другие перебрались в Сан-Франциско и стали американцами, и никто бы и не вспомнил про разрушенную крепость, если бы творческие личности с обеих сторон не взяли её в оборот. В России создали мюзикл «Юнона и Авось», а в Америке двумя десятилетия раньше крепость послужила прекрасной пропагандой в рамках холодной войны.
