По пути в редакцию Антон жалел их, заклинал себя быть добрым и справедливым начальником, однако увидев подчиненных, понял, что был наивен. Во-первых, они выглядели гладкими и сытыми. Во-вторых, были хорошо одеты. Антон в широких — с чужой задницы — штанах, в куцем пиджачке, изможденный и красноглазый выглядел рядом с ними человеком из народа, пролетарием, рядовым держателем векселей и акций, одним из тех, на кого труженики из похоронных команд натягивали под насыпью сначала огненную простынь, затем земляное одеяло. В-третьих, люди в редакции были веселы. Поднимаясь по ступенькам, Антон услышал раскаты смеха. Это было в высшей степени странно. Антон не мог припомнить, чтобы люди где-нибудь — с утра! — так вольно и жизнерадостно смеялись. «Неужели, — удивился Антон, — делать газету так весело?»
Он прекрасно понимал: сотрудники редакции при его появлении скорее всего перестанут смеяться. Вслух. Но будут продолжать смеяться про себя. Надо думать, они перевидали немало начальников. Положение Антона было изначально ложным. Он не мог серьезно относиться к такому дурацкому делу, как издание газеты. Но не мог и прямо об этом заявить.
Антон попробовал улыбнуться. Мышцы лица свело от напряжения. Ему предстояло научиться легко и неискренне улыбаться, как младенцу ходить. Он знал, как пресечь скрытый хохот хорошо одетых, сытых людей, создающих никому не нужную газету.
Должно быть, знание отразилось на его разведенном в неестественной улыбке лице, потому что едва он закрыл за собой дверь, в комнате установилась полнейшая тишина.
— Примите наши поздравления с назначением на должность, шеф, — спохватился кругленький, как мяч, с остатками черных блестящих волос вокруг лысины над ушами. — Сейчас принесут полосы. Или… сначала представить сотрудников?
— Я плохо запоминаю имена, — сказал Антон. — Познакомимся в процессе работы. Пока мне хватит одного имени — редактора.
— Меня зовут Луи, — озадаченно посмотрел на него кругленький.
— Мне известно только название вашей… теперь, стало быть, нашей газеты, — продолжил Антон. — «Демократия». Не сказать, что оно очень оригинальное. Но не будем судить по названию. Я ведь ее в глаза не видел. Туда, где я находился, — снова растянул сопротивляющееся лицо в улыбке Антон, — газеты не доходили. Но я читал другие газеты в других местах…
Антон обратил внимание на ухоженную, не первой молодости, однако очень симпатичную женщину у окна. У женщины были красивые, ровно подстриженные волосы, тонкие, чистые, не знающие работы руки. В одной руке она держала дорогую сигарету. Женщина смотрела на Антона с ужасом. Ну да, подумал он, считает дикарем. Еще он подумал, с кем бы ее сравнить, но не с кем было ее сравнивать. В городских трущобах, на лесных и сельских разбойных просторах такие женщины не водились. Трудно было сравнить ее и с Золой, хотя обе обитали в привилегированном квартале. Зола владела приятными манерами, однако в глубине души оставалась бандиткой, ценила человеческую жизнь дешевле мусора, как Ланкастер, Конявичус, да, пожалуй, и сам Антон. Зола, конечно, могла сыграть трепетную и беззащитную, но была в жестоком мире стопроцентно своя. Женщина воистину была трепетно-беззащитной и стопроцентно чужой в жестоком мире. И уж наверняка не умела убивать голыми руками, как Зола. Антон прочитал в ее красивом, начинающем увядать лице страдальческую печаль и неизбывную жалость к миру.
…Он вспомнил, как однажды в детстве, голодный, слонялся возле большого — в летающих воздушных шарах, в игральных автоматах и живых рекламных экранах — продуктового супермаркета. Охранников поблизости не было, поэтому Антон подходил к тому, у кого лицо подобрее, просил.
Никто, естественно, не давал. Одышливый, нагруженный коробками со сладостями, розовокожий старик, похожий на Гвидо, попытался выхватить пистолет. С трудом высвобожденная рука утонула в жирном брюхе, как в подушке, упустила кобуру. Антон убежал. Он отчаялся что-нибудь выпросить, как вдруг из супермаркета вышла женщина с небольшой коробкой в руке. Она тогда показалась Антону старухой, хотя вряд ли ей было больше тридцати. Женщина остановилась. Их взгляды встретились. Антон не очень понял, что там было во взгляде женщины, зато очень понял насчет себя. Твердо подошел, как если бы то, что он единоразово понял, давало ему право. Он знал на что. Это было как выиграть в лотерею или у игрального автомата, то есть раз в жизни и без всяких обобщений. Антон молча протянул руку. Женщина открыла коробку: «Бери… мальчик». Антон мог взять все, но почему-то взял только два сухаря. «Спаси… бо», — произнес странное слово, в котором как бы сосуществовали два других — «спасение» и «Бог». Лишь мгновение Антон и женщина смотрели в глаза друг другу, но именно в это мгновение Антон утвердился в мысли, что существует иной — неизвестный — мир, иногда приоткрывающийся для неожиданного выпадения двух сухарей, если кто-то — в данном случае любящий сладости толстяк — не успевал вовремя выхватить пистолет.
