Антон молчал. Летели прямо. Вокруг был темный ночной воздух. Вверху — звезды. Внизу — земля. Антону нравилось управлять гремящей железной кастрюлей с винтом. «Слишком многого она от меня хочет, — подумал он. — Едва научился шевелить штурвалом, сразу надо ударять ракетами по засевшим в поселке гнидам».
— Вдруг уже все закончилось? — спросил Антон.
— Ничего не закончилось! — возразила Зола. — Когда одни вооруженные люди противостоят другим вооруженным людям, все заканчивается только после того, как одни убьют других.
— Допустим, — Антон никак не мог решиться изменить курс, — но как твой Конявичус догадается, что мы хотим ему помочь? Возьмет и пустит ракету нам в брюхо.
— У Конявичуса есть странности, — пожала плечами Зола, — он повсюду ищет представителей неведомого народа, к которому якобы сам принадлежит. Но он не идиот. Он поймет, что мы хотим ему помочь.
— Неведомого народа? — Антон живо припомнил широкоскулого кирпичнокожего убийцу, которому он чудом угодил пулей в горло. — Он… красный, свирепый? «Новый индеец»? — Меньше всего на свете Антону хотелось оказаться в банде «новых индейцев».
— Да нет, — засмеялась Зола, — белый, как… ты.
«Как мы» — не выговорилось. В кабине было темно. В слабом свете от приборной доски, в проникающем в кабину лунном свете негритянские черты лица Золы, почти неприметные днем, проступили отчетливо и явственно. Ночью Зола была большей негритянкой, нежели днем. Очевидно, она это знала. Потому и красила с такой яростью губы.
Антон подумал, что, если его поймают и убьют за то, что он сам — никто его не заставлял! — расстрелял вертолетную команду, это в общем-то не сильно его удивит. Это будет справедливо. Пустить же ракету в дом, где засели совершенно неизвестные люди, означало ворваться в дело, начала и середины которого он не знал. Ворваться как ветер: одним в паруса, другим — на оверкиль. Дон Кихот после этого уже не выручит, не протянет над зловонной болотной пропастью копье, чтобы он пробежал по копью аки посуху. Антон не знал, как сформулировать мысль, но суть заключалась в следующем: посылая ракету в людей, пусть даже и плохих, но лично ему ничего плохого не сделавших, он сам как бы становится под ракету от иных, совершенно неизвестных ему людей.
Жизни не было и до ракеты. После ракеты не будет не только жизни, но чего-то большего. Раньше Антон отвечал только за себя. Теперь… за что? «Больше не будет на все моей свободной воли, — догадался Антон. — Где борьба за власть — там нет свободной воли».
Антон посмотрел вниз. В отсутствии его свободной воли над миром простерлась неизбывная общая мертвость, которая решительно не оживала оттого, что одни люди ради каких-то своих целей деятельно истребляли других. Антон подумал, что общая мертвость давно сделалась жизнью для свободных граждан свободной страны. Раньше он двигался по самому урезу мертвости, захватывая краешки жизни, теперь же ему жить в мертвости, как в куче дерьма.
— У меня другое предложение, — твердо положил руки на штурвал Антон. — Захватим склад с горючим, загрузим в салон бочки с керосином — ив Антарктиду!
— Разворачивайся, снижайся, — не услышала его Зола.
Антон стиснул зубы, круто переложил штурвал. Машина завалилась набок, как бы замерла на мгновение в воздухе. Но каким-то образом выровнялась, развернулась.
— Вдоль реки, — скомандовала Зола. — Я покажу дом. Пустишь ракету — и сразу на разворот. Я почешу их из пулемета. Сделаешь все как надо — вертолет твой, керосин твой, лети куда хочешь!
Все-таки она его услышала. Но Антон не верил Золе.
По мере приближения к цели его новая подруга становилась все более нервной и кровожадной.
Антону сделалось не то чтобы просто грустно, но обвально грустно. Как если бы он остался последним живым на земле человеком. Как если бы мир с головой накрылся одеялом смерти, а он бы зачем-то одиноко копошился под этим одеялом.